Бирона, при всем его могуществе и благополучии, жгло честолюбие, снедало острое чувство собственной неполноценности. 

Так, он во что бы то ни стало хотел стать герцогом Курляндским. Но это не удавалось — спесивые курляндские дворяне (курляндчики, как называл их Петр Великий) раз за разом отклоняли его кандидатуру. Однако в 1737 году они единогласно проголосовали за него на выборах.

 Говорят, что они послушались присланного Бироном фельдмаршала Ласси с несколькими полками. Перед выборами он показал курляндчикам на десятки снаряженных дорожных кибиток, стоявших у дворца, и сказал, что, конечно, каждый волен голосовать, как считает нужным, но если курляндцы не выберут в герцоги Бирона, то тотчас отправятся в этих кибитках прямо в Сибирь. 

И хотя, как говорится, Сибирь — та же Рос сия, только пострашнее, курляндское дворянство решило не испытывать судьбу.Став герцогом, Бирон, конечно, не собирался перебираться в Митаву. Его «пост» был в Петербурге. 

Он не хотел повторять судьбу своего предшественника Бестужева-Рюмина, который уехал от Анны да и пропал! Как ни тягостно ему было ежедневное присутствие императрицы, он все-таки терпел — ради власти и не то стерпишь! В своих письмах временщик постоянно жаловался приятелям на то, что вынужден всегда быть рядом с императрицей, делить ее неспешную праздную жизнь, тогда как его ждут государственные дела. 

Но это, скорее всего, лукавство.

 На самом деле Бирон ни на один день не оставлял Анну без присмотра. Если он уходил, то возле императрицы оставалась его супруга или кто-нибудь из соглядатаев. В одном из писем он писал: «Крайне необходимо осторожно обращаться с великими милостями великих особ, чтоб не воспоследовало злополучной перемены». 

И этому правилу Бирон следовал всю свою жизнь, проведенную с Анной.