Приветствую Вас Гость | RSS
Среда
22.11.2017, 21:25
Главная История России Регистрация Вход
Меню сайта

Категории раздела
РАСПУТИН [21]
Жизнь и деятельность Г. Распутина.
Сто сталинских соколов [40]
Федор Яковлевич Фалалеев
История Руси [77]
страна и население древней руси после начала государства
Повесть Временных лет [56]
"Повесть временных лет" - наиболее ранний из дошедших до нас летописных сводов.
Россия (СССР) в войнах второй половины XX века [76]
Полный сборник платформ всех русских политических партий [57]
Манифестом 17-го октября положено основание развитию русской жизни на новых началах
Ближний круг Сталина [89]
Соратники вождя
Величайшие тайны истории [103]
Хроники мусульманских государств [81]
Дворцовые секреты [145]
Война в Средние века [52]
Хронография [50]
Тайная жизнь Александра I [89]
“Пятая колонна” Гитлера [34]
Великие Россияне [105]
Победы и беды России [39]
Зигзаг истории [33]
Немного фактов [64]
Русь
От Екатерины I до Екатерины II [71]
Гибель Карфагена [48]
Спартак [101]
О самом крупном в истории восстании рабов.

Популярное
Прока, царь альбанцев
Первая империя и изучение английского
Урок Атлантиды
Поликратов перстень
Писистрат
Культура халдеев и ассирийцев
Гай Муций Сцевола

Статистика

Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Форма входа


Главная » Статьи » Спартак

Угрозы, интриги и опасности

 — Скажи мне, наконец, — говорила Эвтибида, развалившись на груде мягких пурпуровых подушек в эксгдре своего доада, — знаешь ты что-нибудь или нет? 
— Есть ли у тебя в руках ключ к этой путанице?.. Собеседником te был мужчина лет пятидесяти, с безбородым, женственным лицом, сплошь покрытым морщинами, плохо скрытыми под гримом белил и румян. 
По одежде в нем легко можно было угадать актера. — Желаешь ли ты, чтобы я тебе сказала, какого мнения я о тебе, Метробий? Я всегда тебя очень мало ценила, теперь же и вовсе не считаю человеком. — О, клянусь маской Мома, моего покровителя! — возразил актер скрипучим голосом — Если бы ты не была, Эвтибида, более прекрасной, чем Диана, и более пленительной, чем Киприда, то, даю тебе честное слово Метробия, задушевного друга Корнелия Суллы — я бы рассердился. Если бы это не ты так говорила со мною, то, клянусь Геркулесом-победителем, я просто ушел бы, пожелав тебе доброго пути к берегам Стикса! 
— Но что ты все-таки сделал? Что ты разведал об их планах? — Вот.., я тебе скажу… Я узнал много — и ничего… 
— Что означают твои слова?.. — Будь терпелива, — я тебе все объясню Надеюсь, что ты и не подумаешь сомневаться в том, что я — старый актер на мимических ролях, в течение тридцати лет исполняющий женские роли на народных представлениях, владею искусством обольщать людей, особенно когда эти люди — варвары и невежественные рабы или еще более невежественные гладиаторы, и когда для достижения своей цели я имею в воем распоряжении такое верное средство, как золото… 
— И вот потому, что я не сомневаюсь в твоей ловкости, я тебе дала это поручение, но. — Но.., но пойми, прекраснейшая Эвтибида, что если моя ловкость должна была сказаться в раскрытии заговора гладиаторов, то тебе придется испытать ее на чем-нибудь другом, так как заговора гладиаторов нельзя открыть, раз они ничего не замышляют. — Возможно ли это? — Это верно, это несомненно, прекраснейшая девушка. — Однако, два месяца тому назад гладиаторы были в заговоре, организовали тайный союз, имели свой пароль, условные знаки приветствия и свои гимны и, по-видимому, замышляли восстание, нечто вроде бунта рабов в Сицилии. — И ты серьезно верила в возможность восстания гладиаторов? — А почему нет?.. Разве они не умеют сражаться и не умеют умирать? — В амфитеатрах… — Но именно потому, что они умеют сражаться и умирать для развлечения народа, они могут сражаться и умирать для завоевания свободы. — Эх!.. Во всяком случае, если между ними и составлялся заговор, то могу тебя заверить, что теперь заговора у них уже больше нет. — Ax!.. — сказала с легким вздохом красавица-гречанка, задумавшись. — Я не знаю причин этого.., и даже боюсь узнать их, — Тем лучше!.. Я их не знаю и не имею никакой охоты узнавать. — Гладиаторы сговорились между собой и выступили бы, если бы римские патриции, враги существующих законов и Сената, взяли на себя командование над ними, — Но так как эти римские патриции, как бы подлы они ни были, не оказались настолько низкими, чтобы стать во главе гладиаторов.,. — Однако был такой момент… Довольно, нам больше незачем заниматься этим. Скажи мне, Метробий… — Сперва удовлетвори мое любопытство, — сказал актер, — откуда ты получила сведении о заговоре гладиаторов?
 — От одного грека.., моего соотечественника, тоже гладиатора… — Ты, Эвтибида, на земле более могущественна, чем Юпитер на небе. Одной ногой ты попираешь Олимп олигархор, другой — грязное болото черни… — Ах, я делаю все возможное, чтобы добиться… — Чтобы добиться чего?.. — Чтобы добиться власти! — воскликнула дрожащим голосом Эвтибида, вскочив на ноги, с лицом искаженным от гнева, с глазами, горящими зловещим блеском, и с выражением столь глубокой ненависти, смелости и неукротимой воли, которого никак нельзя было ожидать от этой изящной и грациозной девушки. — Да, чтобы добиться власти, стать богатой, могущественной, чтобы мне завидовали.., и, — прибавила она вполголоса, но с еще большей силой, — чтобы иметь возможность отомстить. Метробий, хотя он и привык ко всяким притворствам на сцене, с изумлением смотрел на искаженное лицо Эвтибиды, она, овладев собою и внезапно разразившись звонким смехом, воскликнула: — Не правда ли, я продекламировала бы роль Медеи, если и не так как Галерия Эмболария, то во всяком случае недурно. Ты окаменел, бедный Метробий, и хотя ты — старый, опытный комедиант, ты навсегда останешься на ролях женщин и мальчиков. 
И Эвтибида продолжала искренне смеяться, вызывая вновь изумление Метробия. — Чтобы добиться чего? — снова начала после некоторой паузы куртизанка: — Чтобы добиться чего, старый и глупый индюк? Спрашивая, она щелкнула его по носу и, не переставая смеяться, продолжала: — Чтобы стать такой же богатой, как Никополия, любовница Суллы, как Флора, старая куртизанка. Чтобы стать богатой, очень богатой, — понимаешь, старый дурак? — для того, чтобы я могла наслаждаться всеми радостями, всеми удовольствиями жизни, после которой, как учит божественный Эпикур, уже нет ничего. Ты понял, почему, я пускаю в ход все искусство и все средства обольщения, которыми меня одарила природа? 
Именно для того, чтобы стоять одной ногой на Олимпе, а другой на болоте и… — Но в грязи можно испачкаться… — А после можно и вымыться. Разве в Риме мало бань и душей? Разве нет ванны в этом моем доме? Но подумайте, о высшие боги, кто осмеливается читать трактат о морали?.. Человек, который провел всю жизнь в пучине самых грязных мерзостей, самых низких гнусностей? — Ну, перестанем рисовать такими живыми красками мой портрет: ты рискуешь сделать его очень похожим и заставить людей убегать прочь при виде такой грязной личности. Ведь я это сказал в шутку. Моя мораль у меня в пятках. Что ты хочешь, чтобы я с нею сделал? С этими словами Метробий приблизился к Эвтибиде и, взяв ее руку, стал целовать, говоря: — Когда же я получу награду от тебя? — Награду?.. Но за что ты хочешь получить ее, старый сатир? — сказала Эвтибида, отнимая руку и ударив Метробия по лицу. — А ты узнал, что замышляют гладиаторы? — Но, прекраснейшая моя Эвтибида, — возразил старик жалобным голосом, униженно следуя за гречанкой, которая не переставая ходила по комнате, — мог ли я открыть то, чего не существует?.. Мог ли я, моя нежная любовь, мог ли я?.. — Ну, хорошо, — сказала девушка, обернувшись и бросив на комедианта ласковый взгляд, сопровождаемый очаровательной улыбкой, — если ты хочешь заслужить мою благодарность и если ты хочешь, чтобы я доказала мою признательность…
 — Приказывай, приказывай, божественная… — Ты должен продолжать следить, так как я не уверена в том, что гладиаторы совсем оставили мысль о восстании. — Я буду следить в Кумах, съезжу в Капую… — И прежде всего, если хочешь открыть что-нибудь, ты должен следить за Спартаком. Когда Эвтибида произнесла это имя, щеки ее покрылись ярким румянцем. — О, что касается Спартака, то вот уже месяц, как я следую за ним по пятам, не только ради тебя, но также ради себя самого или, лучше сказать, ради Суллы. — Что?.. Как?.. Что ты оказал?.. — воскликнула вдруг оживившись и подбегая к Метробию, куртизанка. Метробий осмотрелся кругом, как бы опасаясь, что его услышат, и затем, приложив указательный палец правой руки к губам, сказал вполголоса: — Это мое подозрение.., моя тайна, и так как я могу ошибиться и вмешиваюсь в дела Суллы.., то я не скажу об этом ни одной живой душе, пока не подтвердятся мои предположения.
 На лице Эвтибиды, пока Метробий говорил, отражалось волнение, которое было ему непонятным. — Не правда ли, ты мне сейчас скажешь все, мой славный Метробий? — сказала она вдруг, взяв одной рукой руку комедианта, а другой лаская его лицо. — Разве ты можешь во мне сомневаться?.. Разве ты не знаешь ва опыте, как я серьезна и непохожа на других женщин?. Не говорил ли ты много раз сам, что я могла бы быть восьмым мудрецом Греции… Клянусь тебе Апполоном Кельдийским моим покровителем, что никто не узнает от меня того, что ты мне скажешь. Ну, говори! Скажи своей Эвтибиде, добрый Метробий, — моя благодарность к тебе будет безгранична,. Кокетничая и лаская старика, пуская в ход чарующие взгляды н самые нежные улыбки, она скоро подчинила его своей воле и добилась своего. 
— От тебя не отделаешься, видно, — сказал в конце концов Метробий, — пока не исполнишь твоего желания. Знай же, что я подозреваю — и имею на это немало оснований, — что Спартак влюблен в Валерию, а она — в него. — А! Клянусь факелами Эринний-мстительниц! — вскричала девушка, свирепо сжимая кулаки и внезапно побледнев. — Может ли это быть? — Все наводит меня на эту мысль, хотя у меня нет доказательств… Но смотри, не пророни никому ни слова об этом… — Ax!.. — говорила Эвтибида, впав в задумчивость, и как бы говоря сама с собой. — Ax!.. Вот почему… Конечно, иначе не могло быть.. Только другая женщина… Другая.., другая!.. — воскликнула она в диком исступлении, — вот, вот, кто тебя побеждает своей красотой, бедную, безумную.., вот, кто тебя победил! И говоря это, она закрыла лицо руками и разразилась безудержными рыданиями Легко себе представить, как удивил Метробия этот неожиданный взрыв рыданий и эти бессвязные слова, раскрывавшие тайну любви. Эвтибида, прелестная Эвтибида, по которой вздыхали наиболее знатные и богатые патриции и которая до сих пор не любила никого, пылала безумной любовью к храброму гладиатору. Привыкшая презирать всех своих высокопоставленных обожателей, она оказалась отвергнутой низким рудиарием. К чести Метробия он почувствовал глубокое сострадание к несчастной и, приблизившись к ней, старался приласкать ее. — Но может быть.., это не правда… Я, может быть, ошибся.., может быть, это плод моей фантазии. — Нет, ты не ошибся… Нет, это не фантазия… Это правда, правда, я знаю, я чувствую, — возразила девушка, вытирая заплаканные глаза краем пурпурного плаща. И спустя мгновение, она твердо добавила глухим голосом: — Во всяком случае хорошо, что я это узнала.., хорошо, что ты открыл мне это…
 — Но, умоляю.., не выдавай меня… — Не бойся, Метробий, не бойся, напротив, я тебя отблагодарю, сколько могу, и если ты поможешь мне довести до конца мой план, ты увидишь, какие доказательства признательности может дать Эвтибида. И после минуты молчания она снова сказала задыхающимся голосом: — Ступай, отправляйся немедленно в Кумы.., но сейчас.., сегодня же.., и следи за каждым их шагом, за каждым движением, за каждым вздохом… Доставь мне улику, и мы отомстим сразу и за честь Суллы и за мою женскую гордость. С этими словами девушка, вся трепетавшая от волнения, выбежала из комнаты, бросив на ходу ошеломленному Метробию: — Обожди меня немного… Я сейчас вернусь. Через минуту, вернувшись в экседру, она подала Метробию тяжелую кожаную сумку и сказала: — Возьми эту сумку, в ней находится тысяча аурей. Подкупай рабов, соблазняй рабынь, но достань доказательство, понимаешь… 
И если тебе понадобятся еще деньги… — Хватит и этих.. — Хорошо! Трать их, не скупясь, я тебе возмещу… Но ступай.., отправляйся сегодня же, не останавливайся ни разу в пути.. Возвращайся скорее с уликами. Говоря это, она выталкивала бедного человека из экседры. Проводив его по коридору, который тянулся вдоль салона, мимо алтаря, посвященного домашним богам, мимо бассейна для дождевой воды, в переднюю, она сказала рабу, исполнявшему обязанности привратника: — Ты видишь, Гермоген, этого человека… 
огда бы он ни пришли, ты тотчас же проводишь его в мои комнаты. Попрощавшись с Метробием, Эвтибида быстро вернулась к себе и заперлась в своем кабинете. сперва она долго ходила по комнате, тысячи желаний, тысячи чувств сражались на ее возбужденном лице, зловеще освещенном блеском ее ужасных глаз, не имевших в себе больше ничего человеческого, напоминавших глаза бешеного зверя. Затем, вновь разразившись плачем, она бросилась на диван и что-то шептала, впиваясь зубами в свои белоснежные руки: — О, Эвмениды!.. Дайте мне отомстить, и я вам воздвигну великолепный алтарь!.. Мести я жажду, мести хочу!.. Мести… Чтоб объяснить этот яростный гнев нежной Эвтибиды, мы в немногих словах расскажем читателям о том, что произошло за два месяца, протекшие с того дня, когда Валерия, побежденная охватившей ее пылкой страстью к Спартаку, отдалась ему. У гладиатора, при мужественной удивительной красоте тела, было благородное привлекательное лицо, мягко освещенное кротким выражением доброты, милой улыбкой; необыкновенная сила чувства струилась из его больших синих глаз. Неудивительно, что он зажег в сердце Валерии страсть, столь же глубокую и сильную, как та, которая потрясла его душу. Очень скоро знатная дама, которая с каждым часом открывала новую добродетель, новое достоинство в благородной душе молодого человека, была всецело покорена им. Она уже не только любила его без памяти, но уважала и восхищалась им так, как несколько месяцев до этого она думала, что сможет уважать и почитать, если не любить, Луция Корнелия Суллу. Спартак был неописуемо счастлив. В этом опьянении любовью, в этой полноте счастья, в этом высшем экстазе, он стал эгоистом, совершенно забыл своих товарищей по несчастью, забыл цепи, еще до вчерашнего дня сковывавшие его ноги, святое дело свободы, которое он клялся себе самому довести до конца, каким бы то ни было способом. И в то время, как Спартак находился в таком душевном состоянии и считал себя самым счастливым человеком в мире, он получил несколько приглашений от Эвтибиды. Она настойчиво звала его будто бы по делам заговора гладиаторов. Спартак, наконец, отправился к куртизанке. Эта девушка, которой не исполнилось еще двадцати четырех лет, была четырнадцати лет уведена в рабство. В 668 году от основания Рима, то есть за восемь лет до описываемых событий, Сулла взял после продолжительной осады Афины, в окрестностях которых родилась Эвтибида. Попав в руки развратного патриция она, по приводе завистливая, гордая и склонная к дурному, очень скоро утратила всякое чувство стыда в угаре сладострастных оргий. В короткое время эта девушка, погрязшая в кутежах, получившая свободу благодаря любви старого развратника, всецело отдалась позорной жизни и приобрела влияние, силу и богатство Кроме редкой красоты природа щедро одарила эту женщину умом, который она усиленно изощряла придумыванием всевозможных интриг и коварных козней. Когда все тайны зла стали ей уже известны, когда она пресытилась наслаждениями и испытала все страсти, развратная жизнь стала вызывать в ней отвращение. 
Как раз в это время она впервые увидела Спартака; сочетание геркулесовской силы с необыкновенной красотой пробудило в ее сердце чувственный каприз, сотканный, из прихоти и пылкого желания; она не сомневалась, что сможет его легко удовлетворить. Но когда, хитростью заманив Спартака в свой дом, она увидела, что все средства обольщения, подсказываемые ее порочной душой, напрасны, когда она поняла, что рудиарий не поддается ни на какие приманки, словом, когда она убедилась, что перед ней единственный человек в мире, который отверг то, что было предметом ненасытного желания для всех остальных — тогда грубая прихоть куртизанки постепенно и незаметно для самой Эвтибиды превратилась в истинную страсть, ставшую ужасной вследствие порочности этой женщины. Вскоре Спартак, сделавшийся учителем гладиаторов Суллы, отправился в Кумы, в окрестностях которых находилась очаровательная вилла диктатора. 
Здесь Сулла поселился со своей семьей и двором. Эвтибида, столь глубоко оскорбленная в своем чувстве и самолюбии, инстинктивно догадывалась, что только другая любовь, только образ другой женщины мешал Спартаку броситься в ее объятия. Она всячески старалась забыть рудиария и выбросить память о нем из головы, но тщетно! Человеческое сердце так устроено, — и это было всегда! — что оно желает именно того, что ему не дается, и чем сильнее препятствия, мешающие исполнению его желаний, тем сильнее упорствует оно в стремлении удовлетворить их. Вот почему Эвтибида, такая беззаботная и счастливая до этого дня, оказалась в самом печальном положении, в каким только может оказаться человеческое существо, обреченное жить среди опостылевшего богатства и всех внешних признаков счастья. 
И читатели видели, с какой радостью Эвтибида ухватилась за возможность отомстить сразу и человеку, которого она в одно и то же время ненавидела и любила, и счастливой сопернице. В то время, как Эвтибида в своем кабинете давала волю порывам своей порочной души, а Метробий верхом на добром коне скакал в Кумы, в таверне Венеры Либитины происходили не менее важные события. В сумерки семнадцатого дня апрельских календ (16 марта) 676 года два гладиатора собрались у Лутации Одноглазой поесть сосисок и жареной свинины и выпить велитернского и тускуланского вина. Во главе стола, в качестве распорядителя этого пиршества сидел Крикс, гладиатор-галл, о котором уже упоминалось. Благодаря своей силе и мужеству он заслуженно пользовался авторитетом среди своих товарищей и дорерием и уважением Спартака. Стол, вокруг которого сидели гладиаторы, был приготовлен во второй комнате харчевни.
 Поэтому гладиаторы чувствовали себя здесь свободно и уютно и могли без опаски говорить о своих делах, тем более, что в первой комнате было мало посетителей. Да и те немногие, что попали сюда в этот час, наспех выпивали чашку тускуланского вина и уходили по своим делам. Усевшись за столом вместе со своими товарищами. Крикс заметил, что в одном углу комнаты находился маленький столик с остатками закусок, за которым, очевидно, кто-то недавно сидел. — Ну-ка скажи, Лутация Кибела, мать богов, — сказал Крикс, обращаясь к хозяйке, хлопотавшей вокруг стола. — Скажи мне, Лутация, кто обедал за этим столиком? Лутация обернулась и воскликнула с изумлением. — Куда же он ушел? Вот шутка!.. И спустя мгновение добавила: — Ax!., да поможет мне Юнона Луцина,.. — В родах твоей кошки… — пробормотал один из гладиаторов. — Он меня ограбил, не уплатил по счету. И с этими словами Лутация побежала к столику, между тем как Крикс снова спросил: — Да кто же этот неизвестный, которого ты скрываешь под именем «он»? — Ах! — сказала, облегченно вздохнув, Одноглазая. — Я его оклеветала… Я знала, что он честный человек. Он оставил на столе восемь сестерций в уплату по счету… Это даже больше, чем с него следовало, в его пользу остается четыре с половиной асса. — Чтобы тебя язвы разъели, скажешь ты, наконец!.. — Бедняга, — продолжала Лутация, убирая со столика, — он забыл дощечку со своими записями и свой стилет. — Пусть Прозерпина сегодня же слопает твой язык, сваренный в сладком уксусе, старая мегера! Назовешь ты, наконец, нам имя таинственного посетителя! — закричал Крикс, выведенный из терпения болтовней Лутации. — Зачем вам его имя, попрошайки, вы любопытнее баб, — осветила, рассердившись, Лутация. — Здесь за этим столом ужинал сабинский торговец зерном, прибывший в Рим по своим делам: уже несколько дней он приходит сюда в этот именно час. — А ну-ка, покажи мне, — сказал Крикс, отнимая у Лутации маленькую деревянную дощечку, покрытую воском и костяную палочку, оставленную на столе. И он стал читать то, что записал торговец. Здесь были, действительно, отмечены разные партии зерна, с соответствующими ценами сбоку и с именами собственников зерна, которые, по-видимому, получили от торговца задатки, так как рядом с именами были разные цифры — Но я не понимаю, — продолжала Лутация Одноглазая, — когда именно он ушел… 
Я могла бы поклясться, что в тот момент, когда вы вошли, он был еще здесь… А.., понимаю! Должно быть, он меня позвал, когда я была занята приготовлением сосисок для вас и так как очень спешил, то и ушел.., оставив деньги, как честный человек. И Лутация, получив обратно палочку и дощечку с записями, удалилась, приговаривая: — Завтра.., если он придет.., а он придет наверно, я отдам ему все, что ему принадлежит. Гладиаторы ели почти в полном молчании и лишь спустя некоторое время один из них спросил: — Итак, о солнце нет никаких известий1? — Оно все время за тучами2, — ответил Крикс. — Однако, это странно, — заметил один. — И непонятно, — прошептал другой. — А муравьи?3 — спросил третий, обращаясь к Криксу. — Они растут числом и усердно занимаются своим делом, ожидая наступления лета. 
— О, пусть придет скорее лето, и пусть солнце, сверкая во всемогуществе своих лучей обрадует трудолюбивых муравьев и сожжет крылья коварным осам5. — А скажи мне. Крикс, сколько звезд уже видно6? — Две тысячи двести шестьдесят на вчерашний день. — А появляются ли еще новые? — Они будут появляться до тех пор, пока лучезарный свод небес не засверкает над миром, весь покрытый мириадами звезд. — Гляди на весло7, — сказал один из гладиаторов, увидя эфиопку-рабыню, которая внесла вино. Когда она ушла, гладиатор-галл сказал на ломаном латинском языке: — В конце концов мы здесь одни и можем говорить свободно, не затрудняя себя условным языком, которому я, недавно только примкнувший к вам, не научился еще как следует; итак, я спрашиваю без всяких фокусов, увеличивается ли число сторонников? 
Когда мы сможем, наконец, подняться, вступить серьезно в бой и показать нашим высокомерным господам, что мы так же храбры, как они, и даже храбрее их?.. — Ты слишком спешишь, Брезовир, — возразил Крикс, улыбаясь, — ты слишком спешишь и горячишься. Число сторонников Союза растет изо дня в день, число защитников святого дела увеличивается с каждым часом, с каждым мгновением.., так, например, сегодня же вечером в час первого факела, в лесу, посвященном богине Фуррине, по ту сторону Сублицийского моста, между Авентинским и Яникульским холмами будут приняты в члены нашего Союза с соблюдением предписанного обряда еще одиннадцать верных и испытанных гладиаторов. — В лесу богини Фуррины, — сказал пылкий Брезовир, — где еще стонет среди листвы дубов неотмщенный дух Кая Гракха, благородной кровью которого ненависть патрициев напитала эту священную заповедную почву; в этом именно лесу нужно собираться и объединяться угнетенным для того, чтобы завоевать себе свободу. — Что касается меня, то я, — сказал один из гладиаторов, по происхождению самнит, — не дождусь часа, когда вспыхнет восстание; не потому, что я очень верю в благополучный его исход, а потому что мне не терпится схватиться с римлянами и отомстить за самнитов и марсийцев, погибших в священной гражданской войне. — Ну, если бы я не верил в победу нашего правого дела, я бы, конечно, не вошел бы в Союз угнетенных. — А я вошел в Союз потому, что обречен умереть, и предпочитаю пасть на поле сражения, чем погибнуть в цирке. В этот момент один из гладиаторов уронил свой меч. Он нагнулся, чтобы поднять его и вдруг воскликнул: — Под ложем кто-то есть! Ему показалось, что он увидел там чью-то ногу и край зеленой тоги. При восклицании гладиатора все в волнении вскочили. Крикс тотчас воскликнул: — Гляди на весло! Брезовир и Торкват пусть прогоняют насекомых8, а мы изжарим рыбу9. Два гладиатора, исполняя приказ, стали у двери, беззаботно болтая друг с другом; остальные, мигом подняв ложе, обнаружили под ним съежившегося молодого человека лет тридцати. Схваченный четырьмя сильными руками, он начал сразу молить о пощаде. — Ни звука, — приказал ему тихим и грозным голосом Крикс, — и ни одного движения, или ты умрешь! И блеск десяти мечей предупредил несчастного, что если он только попытается подать голос, то в один миг отправится на тот свет. — А!.. Это ты, сабинский торговец зерном, оставляющий на столах сестерции без счета? — спросил Крикс, глаза которого налились кровью и мрачно сверкали. — Поверьте мне, доблестные люди, я не… — начал тянуть молодой человек, похолодев от ужаса. — Молчи, трус! — прервал его один из гладиаторов и сильно ударил ногой. — Эвмакл, — сказал с укором в голосе Крикс, — обожди… 
Надо, чтобы он заговорил и сказал нам, что его привлекло сюда и кем он был послан. И тотчас же он обратился к мнимому торговцу зерном: — Итак, не для спекуляции зерном, а для шпионажа и предательства… 
— Клянусь высокими богами.., мне поручил… — сказал прерывистым и дрожащим голосом несчастный. — Кто ты?.. Кто тебя послал сюда?.. — Сохраните мне жизнь.., и я вам скажу все.., но ради милосердия.., из жалости сохраните мне жизнь! — Это мы решим после.., а пока говори. — Мое имя Сильвий Кордений Веррес.., я грек., бывший раб.., теперь вольноотпущенник Кая Верреса. — А! Так ты по его приказу пришел сюда? — Да, по его приказу. — А что мы сделали Каю Верресу? И что заставляет его шпионить за нами и доносить на нас?.. Ведь если он хотел знать цель наших тайных сборищ, то, очевидно, собирался затем донести на нас Сенату. — Не знаю.., этого я не знаю, — сказал, не переставая дрожать, отпущенник Кая Верреса. — Не притворяйся… Не строй перед нами дурака… Если Веррес мог поручить тебе такое деликатное и опасное дело, это означает, что он тебя счел способным довести его до конца. Итак, говори и скажи нам все, что тебе известно, так как мы не простим тебе отпирательства. Сильвий Кордений понял, что с этими людьми шутить нельзя, что смерть всего в нескольких шагах от него; как утопающий хватается за соломинку, он решился, прибегнув к откровенное! и, попытаться спасти свою жизнь. 
И он рассказал все, что знал. Кай Веррес, узнав в триклинии Катилины, что существовал союз гладиаторов для организации восстания против Рима, не мог поверить, что эти храбрые, презирающие смерть люди так легко отказались от предприятия, в котором они ничего не теряли, а могли выиграть все. Он не поверил словам Спартака, который в тот вечер в триклинии Катилины высказал решение бросить всякую мысль о восстании. Напротив, Кай Веррес был убежден, что заговор продолжал втайне усиливаться и расширяться и что в один прекрасный день гладиаторы сами, без содействия патрициев, поднимут знамя восстания. После продолжительных размышлений, как лучше всего поступить в данном случае, Кай Веррес, очень жадный на деньги и считавший, что все средства хороши и допустимы, лишь бы нажиться, решил устроить слежку за гладиаторами, овладеть всеми нитями их заговора и донести сенату: он надеялся в награду за это получить крупную сумму денег или управление провинцией, где он мог бы стать богачом, законно грабя жителей, как это обыкновенно делали квесторы, преторы и проконсулы: — не было случая, чтобы жалобы угнетаемых когда-либо взволновали продажный и всегда готовый к подкупам римский Сенат. Чтобы добиться своей цели Веррес с месяц тому назад поручил своему преданному отпущеннику и верному слуге Сильвию Кордению следить за гладиаторами и разузнавать все их планы. Кордений в течение месяца терпеливо посещал все притоны и дома терпимости, кабаки и харчевни в наиболее бедных районах Рима, где чаще всего собирались гладиаторы; беспрестанно подслушивая, он собрал некоторые улики и в конце концов пришел к заключению, что в отсутствие Спартака руководителем заговора, если такой действительно существовал, был Крикс. Поэтому он стал следить за Криксом, и так как галл часто посещал харчевню Венеры Либитины, то Сильвий Кордений в течение шести или семи дней приходил туда, иногда даже два раза в день; и когда он узнал, что в этот вечер состоится собрание начальников групп, на котором будет Крикс, он решился на хитрость — спрятаться под обеденным ложем в тот момент, когда приход гладиаторов отвлечет внимание Лутации Одноглазой. Когда Сильвий Кордений закончил свою отрывистую и бессвязную речь. Крикс, внимательно наблюдавший за ним, некоторое время молчал, а затем сказал медленно и очень спокойно: — А ведь ты негодяй, каких мало! — Не считай меня больше того, чего я стою, благородный Крикс, и… — Нет, нет, ты стоишь больше, чем может показаться на первый взгляд. Несмотря на твой бараний вид, ум у тебя тонкий и хитер ты на славу. — Но ведь я не сделал вам ничего дурного.., я исполнял приказания моего патрона.., мне кажется, что, принимая во внимание мою искренность и то, что я торжественно клянусь всеми богами Олимпа и ада не передать никому, даже Верресу, ничего из того, что я узнал, вы можете пощадить меня, и дать мне свободно уйти. — Не торопись, добрый Сильвий, мы об этом еще поговорим, — иронически возразил Крикс. Подозвав к себе нескольких гладиаторов, он им сказал: — Выйдем на минуту. Он вышел первый, крикнув тем, кто оставался. — Стерегите его!.. 
И не делайте ему ничего дурного. Гладиаторы вышли из харчевни. — Как поступить с этим негодяем? — спросил Крикс у своих товарищей, когда в переулке все остановились и окружили его. — Что за вопрос? — ответил Брезовир. — Убить его, как бешеную собаку, — Дать ему уйти, — сказал другой, — было бы все равно, что самим донести на себя. — Сохранить ему жизнь и держать его пленником где-нибудь было бы опасно, — заметил третий. — И затем, где мы могли бы его спрятать? — спросил четвертый. — Итак, смерть? — спросил Крикс, обводя всех глазами
. — Теперь ночь… — Улица пустынная… — Мы его отведем на самый верх холма на другой конец этой-улицы… — Mors sua, vita nostra10— заключил в виде сентенции Брезовир, произнося с варварским акцентом эти четыре латинских слова. — Да, это необходимо, — сказал Крикс, сделав шаг к дверям кабака; но тут же остановился и спросил: — Кто же убьет его? Никто не дал ответа, и только после минуты молчания один сказал: — Убить безоружного и без сопротивления… — Если бы у него был меч… — сказал другой — Если бы он мог или хотел защищаться, я бы взял на себя это поручение, — прибавил Брезовир. — Но зарезать безоружного… — заметил самнит Торкват. — Храбрые и благородные вы люди, — сказал с волнением Крике, — и достойные свободы! Однако, необходимо, чтобы для блага всех кто-нибудь победил свое отвращение и выполнил над этим человеком приговор, который изрекает моими устами суд Союза угнетенных. Все наклонили головы в знак повиновения. — С другой стороны, — продолжал Крикс, — разве он пришел сразиться с нами равным оружием и в открытом бою? Разве он не шпион? Если бы мы его не накрыли в его тайнике, не, донес ли бы он на нас через два часа, И не были бы все мы брошены завтра в Мамертинскую тюрьму, чтобы через два дня быть распятыми на кресте на Сессорском поле? — Правда, правда! — подтвердило несколько голосов. — Итак, именем суда Союза угнетенных я приказываю Брезовиру и Торквату убить этого человека. Оба гладиатора наклонили головы, и все, с Криксом во главе, вернулись в харчевню. Сильвий Кордений Веррес, ожидая решения своей судьбы, не переставал дрожать от страха. Минуты ему казались веками. Он устремил взор, полный ужаса на Крикса и его товарищей и побледнел. — он не прочел на их лицах ничего хорошего. — Ну, что же… — произнес он со слезами, — вы меня пощадите?.. Оставите мне жизнь?.. Я.., на коленях, жизнью ваших отцов, ваших матерей, ваших близких.., смиренно вас заклинаю… — Разве есть у нас теперь отцы и матери?.. — мрачно ответил Брезовир, лицо которого потемнело и приобрело страшное выражение. — Разве оставили нам что-нибудь дорогое? — прибавил другой гладиатор, глаза которого засверкали гневом и местью — Вставай, трус! — закричал Торкват. — Молчать! — воскликнул Крикс, и, обращаясь к отпущеннику Кая Верреса, прибавил: — Ты пойдешь с нами. В конце этой маленькой улицы мы посовещаемся и решим твою судьбу. Сделав товарищам знак вывести Сильвия Кордения, которому он оставил последний луч надежды, чтобы тот не поднял на ноги всю улицу воплями, Крикс вышел в сопровождении гладиаторов, потащивших отпущенника, более похожего на мертвеца, чем на живого человека. Он не сопротивлялся и не произносил ни слова. Один гладиатор остался, чтобы расплатиться с Лутацией. Она среди этих вышедших двадцати гладиаторов и не заметила своего торговца зерном. Между тем остальные, повернув направо от харчевни, стали подыматься по грязной и извилистой уличке, которая оканчивалась у городской стены. Дальше начиналось открытое поле. Придя сюда, они остановились. Сильвий Кордений, опустившись на колени, начал плакать, взывая к милосердию гладиаторов: — Хочешь, ты, подлый трус, сразиться равным оружием с одним из нас? — спросил Брезовир упавшего духом отпущенника. — О, пожалейте.., пожалейте.., ради моих сыновей прошу вас о милосердии… — У нас нет сыновей! — закричал один из гладиаторов. — Мы осуждены не иметь их никогда!.. — прорычал другой. — Неужели ты, — сказал в негодовании Брезовир, — умеешь только прятаться и шпионить?.. Честно сражаться ты не умеешь?.. — О, спасите меня!.. Жизнь.., я вас умоляю о жизни!.. — Так иди же в ад, трус! — вскричал Брезовир, вонзив свой короткий меч в грудь отпущенника. — И пусть погибнут с тобой вместе все подлые бесчестные рабы, — прибавил самнит Торкват, дважды ударяя упавшего. Гладиаторы, сомкнувшись вокруг умирающего, стояли неподвижно, с мрачными и задумчивыми лицами и молча следили за последними судорогами отпущенника. Брезовир и Торкват несколько раз воткнули свои мечи в землю, чтобы стереть с них кровь, раньше, чем она свернется, и затем вложили их обратно в ножны. А потом все двадцать гладиаторов, серьезные и молчаливые, вышли через пустынный переулок на более оживленные улицы Рима. Восемь дней спустя после только что рассказанных событий, вечером в час первого факела, со стороны Аппиевой дороги въехал через Капуанские ворота в Рим человек верхом на лошади, весь закутанный в плащ, чтобы хоть несколько укрыться от проливного дождя, который уже несколько часов заливал улицы города. Всадник и его породистый конь вспотели, задыхались от продолжительной езды и были покрыты грязью с головы до ног. Вскоре лошадь доскакала до Священной улицы и остановилась перед домом, где жила Эвтибида. Всадник соскочил с коня и, схватив бронзовый молоток у двери, несколько раз сильно ударил им. В ответ тотчас же послышался лай сторожевой собаки, непременной принадлежности римского дома. Через несколько минут всадник услышал шаги привратника; тот торопился открыть двери и громко приказывал собаке замолчать. — Да благословят тебя боги, добрый Гермоген… Я — Метробий приехал из Кум… — С благополучным приездом!.. — Я мокр, как рыба… Юпитер, властитель дождей, пожелал позабавиться, показав мне, как хорошо работают его шлюзы Позови кого-нибудь из слуг и прикажи ему отвести это бедное животное в конюшню соседней харчевни, чтобы его там приютили и дали овса. Привратник, приставив средний палец правой руки к большому, щелкнул о ладонь — это был знак, которым вызывали рабов, — и, взяв лошадь за уздечку, сказал: — Входи же, Метробий! Ты знаешь расположение дома: возле галле реи ты найдешь Аспазию, горничную госпожи. Она доложит о твоем прибытии. О лошади я позабочусь, и все, что ты приказал, будет исполнено. Метробий переступил порог входной двери, стараясь не поскользнуться, что было бы самым дурным предзнаменованием. Он вошел в переднюю, на мозаичном полу которой при свете бронзовой лампы, висящей на потолке, виднелась обычная надпись: salve11, это слово при первых же шагах гостя начинал повторять попугай в клетке, висящей на стене (таков был обычай того времени). Минуя переднюю и атриум, он вошел в коридор галереи и приказал служанке доложить Эвшбиде о своем приходе. В это время куртизанка находилась в своей зимней приемной, благоухающей духами, украшенной драгоценной мебелью Она была всецело занята выслушиванием признаний в любви, которые расточал ей юноша, сидевший у ее ног. Она теребила дерзкой рукой его мягкие черные волосы, а он с пылающим страстью взглядом говорил ей о своих нежных чувствах. То был Тит Лукреций Кар. С самого детства проникнутый учением Эпикура, он применял в жизни наставления своего учителя и не желал серьезной и глубокой любви. ..Возвращаются вновь и безумье, и ярость все та же. Лишь начинает впять устремляться к предмету желанье. И поэтому он искал любовь легкую и кратковременную, чтобы: ..стрелами новой любви прежнюю быстро прогнать. Но это ему не помешало кончить жизнь самоубийством в сорок четыре года, и, как все заставляет предполагать, именно от безнадежной и неразделенной любви. Во всяком случае, так как Лукреций был юноша привлекательный, очень талантливый, остроумный и приятный собеседник, богатый и не скупился на траты для своих удовольствий то он часто приходил провести несколько часов в доме Эвтибиды Она принимала его с большей любезностью, чем других, более богатых и щедрых поклонников — Итак, ты меня любишь? — кокетливо говорила куртизанка юноше, продолжая играть его локонами. — Я тебе не надоела? — Нет, я тебя люблю все сильнее и сильнее, так как любовь — это единственная вещь, которая по мере обладания ею не насыщает, но только разжигает желание в груди. В эту минуту раздался легкий стук пальцем в дверь. — Кто там? — спросила Эвтибида. Послышался негромкий голос Аспазии: — Прибыл Метробий из Кум… — Ах! — радостно воскликнула Эвтибида, вскочив с кушетки и вся покраснев. — Он приехал?.. Проводи его в экседру… Я сейчас приду. И обращаясь к Лукрецию, она торопливо заговорила прерывающимся, но очень ласковым голосом: — Подожди меня… Я сейчас вернусь.., и если известия, принесенные этим человеком, будут те, которых я страстно жду уже в течение восьми дней, если я утолю сегодня вечером свою ненависть желанной местью.., мне будет весело, и часть этого веселья перепадет тебе. С этими словами она вышла из приемной в сильном возбуждении, оставив Лукреция в состоянии изумления, недовольства и любопытства. Покачав головой, он стал в глубоком раздумьи ходить взад и вперед по комнате. Буря бушевала, и частые молнии наполняли приемную мрачным сиянием, ужасные рассказы грома потрясали дом до самого основания; шум града и дождя слышался с необыкновенной силой между раскатами грома, а сильный северный ветер, яростно бушуя, дул с пронзительным свистом в двери, окна, во все щели. — Юпитер, бог толпы, развлекается, показывая образцы своего разрушительного могущества, — прошептал юноша с легкой иронической улыбкой. Походив еще некоторое время по комнате, Лукреций сел на кушетку и, как бы отдавшись во власть ощущений, вызванных в нем этой борьбой стихий, схватил одну из навощенных дощечек, лежавших на маленьком изящном шкапчике и, серебряной палочкой с железным наконечником, стал быстро писать. Тем временем Эвтибида прошла в экседру; там уже находился Метробий, который, сняв плащ, печально осматривал его прорехи. Куртизанка крикнула рабыне, собиравшейся выйти: — Ну-ка, разожги сильнее огонь в камине, приготовь одежду, чтобы наш Метробий мог переодеться, и накрой в триклинии ужин получше. И тотчас же, повернувшись к Метробию, она спросила: — Ну как?.. Хорошие ты привез известия, мой славный Метробий? — Хорошие из Кум, но самые скверные с дороги. — Вижу, вижу, бедный мой Метробий. Садись сюда, ближе к огню, — с этими словами она придвинула скамейку к камину, — и скажи мне поскорее, добыл ты желанные доказательства? — Золото, прекраснейшая Эвтибида, как ты знаешь, открыло Юпитеру бронзовые ворота башни Данаи. — Оставь болтовню!.. Неужели ванна, которую ты принял, не отбила у тебя охоты разглагольствовать? — Я подкупил одну рабыню и через маленькое отверстие, сделанное в двери, видел несколько раз, как Спартак в час крика петухов входил в комнату Валерии. — О боги ада, помогите мне! — воскликнула Эвтибида с выражением дикой радости. И теребя Метробия, с искаженным лицом, похожая на разъяренную тигрицу, она стала спрашивать прерывистым и задыхающимся голосом: — И.., все дни.., вот так.., они.., подлые бесчестят.., честное имя… Суллы? — Думаю, что в пылу страсти они ни разу не пропустили даже ни одного черного дня — О, теперь придет для них такой черный день! Я посвящаю, — воскликнула торжественно Эвтибида, — их проклятые головы богам ада! И она сделала движение, чтобы уйти, но остановилась и, обращаясь к Метробию, добавила: — Переоденься, потом пойди закуси в триклинии и жди меня там. «Не хотел бы я впутаться в какое-нибудь скверное дело», — думал старый комедиант, идя в комнату для гостей, чтобы переменить мокрую одежду. Но переодевшись и пройдя в триклиний, где его ожидал роскошный ужин и фалернское вино, достойный муж постарался забыть о злополучном путешествии и о предчувствии какого-то тяжелого, близкого несчастья. Не успел он насытиться и наполовину, как Эвтибида, с бледным лицом, но спокойная, вошла в триклиний, держа в руке сверток папируса, то есть бумаги лучшего качества. Он был завернут в разрисованную снаружи суриком и обвязанную льняным шнурком пергаментную пленку, края которой были склеены воском, с печатью кольца Эвтибиды Печать изображала Венеру, выходящую из пены морской. Метробий, несколько смущенный этим появлением, спросил: — Да.., прекраснейшая Эвтибида.., я желал бы, я хотел бы… Кому адресовано это письмо? — Ты еще спрашиваешь?.. Луцию Корнелию Сулле. — Ах, клянусь маской бога Мома, — не будем спешить с нашими решениями, дитя мое… — Нашими?. Причем здесь ты?.. — Но да поможет мне великий всеблагой Юпитер!.. А если Сулле не понравится, что вмешиваются в его дела?.. Если вместо того, чтобы обидеться за свою супругу, он обидится на доносчиков?.. И если, — что еще хуже, но вероятнее всего, — он решит обидеться на всех?.. — А что мне до этого?.. — Но.., то есть.., вот.., моя девочка.., если для тебя ничего не значит гнев Суллы.., он очень важен для меня… — Да кто о тебе думает? — Я, я, Эвтибида прекрасная, любезная людям и богам, — сказал с жаром Метробий, — я, так как я очень крепко люблю себя! — Но я не упомянула твоего имени.., и во всем, что может произойти, ты будешь совершенно в стороне. — Понимаю.., очень хорошо.., но видишь, моя девочка, я задушевный друг Суллы уже тридцать лет. — О, я знаю это.., даже более задушевный, чем это нужно для твоей доброй славы… — Это не важно.., я знаю этого зверя.., то есть человека.., и при всей дружбе, которая меня связывает с ним столько лет, я знаю, что он вполне способен свернуть мне голову, как курице… Я уверен, что он прикажет почтить меня самыми пышными похоронами и битвой пятидесяти гладиаторов вокруг моего костра. Однако, к несчастью для меня, я уже не буду в состоянии наслаждаться всеми этими зрелищами.. — Не бойся, не бойся, — сказала Эвтибида. — с тобой не случится никакого несчастья. В эту минуту вошел в триклиний раб в дорожном костюме. — Помни мои наставления, Демофил, и нигде не останавливайся до Кум Слуга взял из рук Эвтибиды письмо, положил его между курткой и рубашкой, привязав его веревкой вокруг талии, затем, поклонившись госпоже, завернулся в плащ и вышел. Эвтибида успокоила Метробия, который решил снова заговорить о своих опасениях. Сказав ему, что завтра они увидятся, она, вышла из триклиния и вернулась в приемную. Там Лукреций, держа в руке дощечку, собирался перечитать то, что написал. — Извини, что я должна была оставить тебя одного дольше, чем хотела.., но я вижу, что ты не терял времени. Прочти мне эти стихи, ведь твое воображение может проявляться только в стихах.., и притом в великолепных стихах. — Ты и буря, которая свирепствует снаружи, внушили мне эти стихи… Поэтому я должен прочесть их тебе… Возвращаясь домой, я их прочту буре. …Ветер морей неистово волны бичует, Рушит громады судов и небесные тучи разносит, Или же, мчась по полям, стремительным кружится вихрем, Мощные валит стволы, неприступные горные выси. Лес, низвергая, трясет порывисто: так несется Ветер, беснуясь, ревет и проносится с рокотом грозным. Стало быть ветры — тела, но только незримые нами Море и земли они вздымают, небесные тучи Бурно крушат и влекут, — внезапно поднявшимся вихрем. И не иначе текут они, все пред собой повергая, Как и вода, по природе своей, хоть и мягкая, мчится Мощной внезапно рекой, которую, вздувшись от ливней, Полнят, с высоких вершин низвергаясь в нее, водопады, Леса обломки неся и стволы увлекая деревьев. Крепкие даже мосты устоять под внезапным напором Вод неспособны: с такой необузданной силой несется Ливнем возмущенный поток, ударяя в устои и сваи. Опустошает он все, грохоча под водою уносит Камней громады и все преграды сметает волнами. Так совершенно должны устремляться и ветра порывы. Словно могучий поток, когда, отклоняясь в любую Сторону, гонят они все то, что встречают и рушат, Вновь налетая и вновь; а то и крутящимся смерчем Все захвативши, влекут и в стремительном вихре уносят. Эвтибида, — мы уже говорили — была гречанка и очень культурная, так что она не могла не почувствовать восхищения от силы и изящества этих стихов, тем более, что латинский язык был еще беден и, за исключением Энния, Плавта, Луцилия и Теренция, не имел знаменитых поэтов. Поэтому она выразила Лукрецию свое восхищение в словах, полных искреннего чувства, на которые поэт, поднявшись и прощаясь с нею, с улыбкой ответил: — Ты заплатишь за свое восхищение этой дощечкой, которую я забираю с собой… — Но ты мне сам вернешь ее, как только перепишешь стихи на папирус. Когда Лукреций ушел, Эвтибида пошла в сопровождении Аспазии в свою спальню, решив насладиться всей радостью мести. Однако к ее великому изумлению, удовольствие, которого она так страстно желала, не оказалось столь приятным, как она думала: ей даже казалось непонятным, почему она испытала такое слабое удовлетворение. Она размышляла над тем, что сделала, и над последствиями, которые вызовет ее письмо; может быть, разъяренный Сулла постарается скрыть свой гнев до глубокой ночи, проследит за любовниками, захватит их в объятиях друг друга и убьет обоих. Мысль о том, что она вскоре услышит о смерти и позоре Валерии, этой самоуверенной и надменной матроны, которая, несмотря на то, что была сама порочна, смотрела на нее сверху вниз; мысль о том, что она узнает о смерти этой лицемерной и гордой женщины, наполняла ее грудь радостью и смягчала муки ревности, которую она все еще продолжала испытывать Но по отношению к Спартаку Эвтибида испытывала совсем другие чувства. Она старалась простить ему его проступок, и ей казалось, что несчастный фракиец был гораздо меньше виноват, чем Валерия. В конце концов ведь он был бедный рудиарий., для него жена Суллы, хотя бы даже совсем некрасивая, должна быть больше, чем богиня; эта развратная женщина наверно возбуждала его ласками, чаровала и дразнила, так что бедняжка не в силах был сопротивляться… Так именно и должно быть, иначе как осмелился бы какой-то гладиатор поднять дерзкий взор на жену Суллы? Затем, завоевав однажды любовь такой женщины, бедный Спартак, естественно, настолько был увлечен ею, что уже не мог думать о любви к другой женщине. Поэтому смерть Спартака стала теперь казаться Эвтибиде несправедливой и незаслуженной. И ворочаясь с боку на бок, вся погруженная в эти мысли, Эвтибида не могла заснуть, обуреваемая столь различными и противоречивыми чувствами. Однако время от времени она под влиянием усталости погружалась, по-видимому, в дремоту. Но вдруг Эвтибида со стоном ужаса вскочила с ложа и прерывистым, плачущим голосом закричала: — Нет… Спартак, не я тебя убиваю!.. Это она… Ты не умрешь! Вся охваченная одной мыслью, Эвтибида во время этого короткого забытья была потрясена каким-то сновидением; ее сознанию, вероятно, предстал образ Спартака, умирающего и молящего о сострадании. Вскочив с постели, накинув широкий белый плащ и вызвав Аспазию, она приказала тотчас же разбудить Метробия. Мы не станем описывать, чего ей стоило убедить комедианта в необходимости немедленно выехать, догнать Демофила и помешать тому, чтобы письмо, написанное ею три часа тому назад, попало в руки Суллы. Метробий был утомлен прежней поездкой, разоспался от выпитого в большом количестве вина, согрелся пуховыми одеялами, и потребовались искусство и чары Эвтибиды, чтобы он, спустя два часа, был в состоянии поехать — Демофил, — сказала девушка комедианту, — теперь впереди тебя на пять часов, ты должен не ехать, а лететь на своем коне… — Да, если бы он был Пегасом, я бы, пожалуй, заставал его лететь… — В конце концов это будет лучше и для тебя… Несколько минут спустя топот лошади, скакавшей бешеным галопом, разбудил некоторых из сыновей Квирина. Прислушавшись к топоту, они снова закутывались в одеяла, наслаждаясь теплом, и чувствовали себя хорошо при мысли о том, что в этот час было много несчастных, которые находились в поле, в пути, под открытым небом, испытывая на себе яростные порывы пронзительно завывавшего ветра.
Категория: Спартак | Добавил: historays (22.06.2015)
Просмотров: 193 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Может пригодиться

Интересное
ПОЕЗД-ПРИЗРАК
Будапешт. Осень 56-го
Р ю р и к (862-879)
За землю свою!
ОБОРОТНИ В ЛЕГЕНДАХ И В РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ
ТЕЛЕПОРТАЦИЯ
Во главе пищевой промышленности СССР

Копирование материала возможно при наличии активной ссылки на www.historays.ru © 2017
Сайт управляется системой uWeb