Приветствую Вас Гость | RSS
Четверг
13.05.2021, 21:40
Главная История России Регистрация Вход
Меню сайта

Категории раздела
РАСПУТИН [21]
Жизнь и деятельность Г. Распутина.
Сто сталинских соколов [40]
Федор Яковлевич Фалалеев
История Руси [76]
страна и население древней руси после начала государства
Повесть Временных лет [56]
"Повесть временных лет" - наиболее ранний из дошедших до нас летописных сводов.
Россия (СССР) в войнах второй половины XX века [74]
Полный сборник платформ всех русских политических партий [56]
Манифестом 17-го октября положено основание развитию русской жизни на новых началах
Ближний круг Сталина [88]
Соратники вождя
Величайшие тайны истории [103]
Хроники мусульманских государств [79]
Дворцовые секреты [144]
Война в Средние века [52]
Хронография [50]
Тайная жизнь Александра I [89]
“Пятая колонна” Гитлера [34]
Великие Россияне [103]
Победы и беды России [39]
Зигзаг истории [33]
Немного фактов [64]
Русь
От Екатерины I до Екатерины II [73]
Гибель Карфагена [47]
Спартак [93]
О самом крупном в истории восстании рабов.

Популярное
Критика правых
Гомер расстается со сказкой
Конец Мардука
21
Подвиги Александра
Золотая середина
Эзоп, мудрец-раб

Статистика

Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Форма входа


Главная » Статьи » Спартак

Спартак устраивает смотр своим легионам

 После поражения при Аквинуме претор Публий Вариний, собрав остатки своих легионов, около десяти тысяч человек, отступил в Норбу и укрепился там, чтобы защищать одновременно и Аппиеву и Латинскую дороги, на случай если ненавистный гладиатор, который перевернул все правила тактики и опрокинул традиции всех наиболее опытных полководцев, несмотря на зимние холода, осмелится двинуться против Рима. 
Спартак тем временем поставил свои легионы на отдых в бывших римских квартирах. Передав Эномаю начальство над четырьмя легионами и заставив его поклясться честью, что он ни в коем случае не двинется из лагеря, пока не получит приказа, Спартак тайно выступил из лагеря во главе трехсот всадников, с определенной целью, известной только ему одному. 
Между тем в лагерь под Нолой в течение двухмесячного похода Спартака в Самниум и Лациум рабы и гладиаторы стекались толпами, так что Крикс мог сформировать еще три легиона по пять тысяч в каждом и поручил командование ими Арториксу, Брезовиру и одному старому кимвру. Этот кимвр, по имени Вильмир, несмотря на грубость и дикость характера и на пьянство, пользовался высокой репутацией среди гладиаторов за геркулесовскую силу и за прямоту души. 
Легионы, согласно предписанию Спартака, ежедневно выходили упражняться в фехтовании, в тактических приемах, в атаках.
 Солдаты занимались этим очень охотно и старательно. Надежда добиться свободы и увидеть торжество своего правого дела воодушевляла этих несчастных, насильно оторванных от родины, от семей, от привязанностей; сознание., что они идут под светлым знаменем свободы, подымало попранное чувство собственного достоинства и облагораживало их в собственных глазах. Жажда мести за испытанные оскорбления воспламеняла в сердцах этих людей желание померяться оружием с угнетателями. Энтузиазм этого молодого войска усиливался довернем, которое гладиаторы питали к своему безгранично почитаемому, беспредельно любимому вождю. 
Когда в лагерь пришло известие о победе, одержанной Спартаком над легионами Публия Вариния при Аквинуме, радость была единодушной, шумной и пылкой. Всюду раздавались веселые песни, праздничные клики и оживленные разговоры. Эта суматоха и оглушительный шум удивили Мирцу. Она вышла из палатки, в которой проводила почти целые дни, и спросила у проходивших солдат, чем вызвано это ликование. — Спартак еще раз победил! — Он совершенно разбил римлян! — Где?.. Как? И когда?.. — спросила взволнованно девушка. — При Аквинуме? — Три дня тому назад… — Он разбил претора и захватил его коня, ликторов и знамена! В это время на преторий явился Арторикс. Он шел к Мирце сообщить ей подробности об одержанной ее братом победе, но, подойдя к ней, густо покраснел и смутился так сильно, что не знал как начать речь. — Так вот.., здравствуй, Мирца, — пробормотал юноша, блуждая глазами по сторонам и теребя перевязь, спадавшую с левого плеча на правый бок, — ты уже знаешь.., это было при Аквинуме…
Как твое здоровье? И после короткою колебания закончил: — Так вот, значит, Спартак победил. Смущенный Арторикс казался самому себе смешным: язык у него точно прилип к гортани, и он был вынужден вытягивать из себя слова. Дело в том, что Арторикс, эта нежная, чистая душа, так привязанная к Спартаку, с некоторого времени испытывал сердечные волнения, каких он никогда не знал раньше. Вид Мирцы его волновал; ее голос вызывал в нем неизъяснимый трепет, а ее речи, казавшиеся сладчайшими звуками сафической арфы, переносили его в неведомые, полные неги миры и заставляли забывать обо всем окружающем. 
Сперва он отдавался целиком этим сладостным ощущениям, не стараясь разгадать их характер и источник, давал убаюкивать себя опьянявшей его таинственной гармонии, не понимал и не старался понимать, что происходило в его душе. С того дня как Спартак отправился в Самниум, молодому гладиатору часто случалось находиться в палатке вождя возле Мирцы, причем он не знал, как и для чего он приходил туда; часто случалось, что он как бы в беспамятстве оказывался посреди поля в нескольких милях от лагеря, не имея возможности объяснить себе, как он попал туда и о чем он думал, пока шел. Мирца, сперва не замечавшая частых посещений Арторикса, всегда охотно беседовала с ним, нежно отдаваясь искренней дружбе. 
о с течением времени и в ее поведении появились странности: она то краснела, то внезапно бледнела, обнаруживала волнение, задумчивость и стеснение. Тогда юноша принялся внимательно исследовать свою душу и понял, что он отчаянно влюблен в сестру Спартака. И он решил, что причина этого поведения девушки, столь же странного, как и его собственное, — ее презрение к нему; он не подумал, что и Мирца, подобно ему, могла пройти через все волнения страсти. Арторикс не смел льстить себя надеждой, что девушка питает к нему любовь, равную той, которую он испытывает к ней, и вовсе не предполагал, что ее смущение имеет тот же источник, что и его собственное. Таким образом, оба юных существа обрекли себя на жизнь, полную тайных страданий и постоянной тревоги. Они (ткались избегать друг друга, желая быть вместе; принуждая себя не видеться часто, встречались, а встречаясь, хотели говорить, но молчали; убежденные в том, что надо расстаться, — стояли без движения, с потупленными взорами, лишь по временам тайком поглядывая друг на друга, словно считая это преступлением. Поэтому Арторикс с радостью воспользовался вестью о новой победе Спартака, чтобы пойти к палатке фракийца. 
Он говорил самому себе, что более законного основания пойти к девушке не может быть, и старался убедить себя в том, что из-за глупой щепетильности не сообщить Мирце столь радостную весть было бы не только ребячеством, но прямо дурным поступком. И он побежал к девушке, с сердцем, трепетавшим радостью и надеждой, с твердым решением победить то волнение. Ту странную робость, которые сковывали его, когда он бывал с нею. 
Он решил поговорить с ней откровенно и смело, как подобает мужчине и воину, открыть ей всю свою душу, так как, — думал он, приближаясь к палатке Спартака, — это странное положение вещей должно же когда-нибудь кончиться. Но когда Арторикс очутился возле Мирцы, все его прекрасные намерения рассеялись как дым, и он стоял перед ней, как мальчик, пойманный на месте преступления учителем; поток красноречия, который должен был излиться из его уст сразу иссяк; и ему удалось произнести лишь несколько бессвязных и отрывистых слов, в которых не было ни капли здравого смысла. Пламенный румянец выступил на лице девушки, и после небольшого колебания она сказала Арториксу слегка дрожащим голосом, силясь придать ему твердость: — Послушай, Арторикс, ну разве так рассказывают сестре о геройских подвигах брата? 
При этом упреке юноша покраснел и, черпая в нем мужество, недостававшее ему вначале, подробно рассказал девушке обо всем, что сообщили курьеры о сражении при Аквинуме, — А Спартак не ранен? — спросила Мирца, с тревогой следя за рассказом гладиатора. — Правда, не ранен?.. Верно, что с ним ничего не случилось?.. — Да нет!
Как всегда, он вышел невредимым из всех опасностей. — Ах, именно его мужество, которым он мог бы померяться с богами, — воскликнула слабым голосом Мирца, — и заставляет меня дрожать за него каждый час, каждую минуту. — Не бойся, благородная девушка: пока у Спартака в руке меч, нет оружия, которое нашло бы дорогу к его груди. — О, я верю, — сказала, вздыхая, девушка, — что он непобедим, как Аякс, но знаю, что он не неуязвим, как Ахиллес. — Высшие боги, покровительствующие нашему справедливому делу, охранят драгоценную жизнь нашего вождя. Тут оба замолчали. Арторикс смотрел влюбленными глазами на белокурую девушку с тонкими чертами лица и изящной фигурой. Мирца, устремившая взгляд в землю, не видела, но чувствовала на себе взоры юноши, и этот пылающий влюбленный взгляд одновременно доставлял ей удовольствие, беспокойство и смущение. Молчание длилось с минуту, но показалось девушке целым веком; она в конце концов очнулась и, решительно подняв глаза на Арторикса, сказала: — Ты сегодня не выведешь свой легион в поле для обучения? — О Мирца, тебе так неприятно мое присутствие? — воскликнул юноша, опечаленный этим вопросом. — Нет, Арторикс, вовсе нет, — возразила с необдуманной пылкостью девушка и, тотчас же остановившись и покраснев, как пурпур, прибавила, заикаясь: — Дело в том.., так как ты.., обычно так строго относишься к своим обязанностям… — Чтобы отпраздновать победу Спартака, Крикс дал сегодня полный отдых легионам. На этом их беседа снова прекратилась. Наконец Мирца сделала решительное движение, чтобы вернуться в палатку, и сказала, не глядя на гладиатора: — Прощай, Арторикс. — О, нет, выслушай меня, Мирца, не уходи! Я должен сказать тебе то, что уже давно хочу сказать.., непременно должен сказать тебе это сегодня! — воскликнул торопливо Арторикс, осмелевший при движении девушки; он не желал расстаться с ней, не открыв своей души. — Что ты хочешь мне сказать? О чем ты хочешь со мной говорить? — спросила Мирца, скорее опечаленная, чем удивленная словами юного галла. — Вот.., выслушай меня.., и прости меня… Я хотел сказать.., я должен оказать.., но нужно, чтобы ты не обиделась на мои слова.., так как.., я не виноват.., и затем.., уже два месяца… Забормотав что-то бессвязное, он остановился. Но потом вдруг слова стремительно прорвались подобно потоку, вышедшему из своего русла: — И зачем я должен скрывать это от тебя?.. Зачем я должен принуждать себя скрывать страсть, которую я больше не могу подавлять, которая видна во всех моих поступках, в каждом моем слове, каждом взгляде, каждом вздохе? До сих пор меня удерживала боязнь оскорбить тебя, страх перед твоим отказом, подозрение, что я тебе противен, но теперь я не могу, не могу больше противостоять очарованию твоего взгляда и твоего голоса, непреодолимой силе, влекущей меня к тебе; я чувствую, что не могу и не хочу больше жить в этих терзаниях, в этой тревоге… Я люблю тебя, прекрасная Мирца, я люблю тебя, обожаемая Мирца, я люблю тебя как наше знамя, как Спартака, и гораздо больше, чем самого себя. Если этой любовью я оскорбил тебя, если я тебя огорчил, прости меня: таинственная сила, более могучая, чем моя воля, овладела моей душой, и я не мог, поверь мне, освободиться от ее власти! На этом он закончил свою речь, произнесенную дрожащим от волнения голосом, склонил голову и остановился в покорной позе, ожидая с трепетом в душе ее решения. Мирца слушала юношу с очевидным и все растущим волнением; глаза ее расширились, затем постепенно наполнились крупными слезами. Когда Арторикс кончил, чувства, волновавшие девушку, должно быть, достигли своего высшего предела, так как грудь ее поднималась и опускалась с необычайной быстротой. Некоторое время девушка стояла совершенно неподвижно; она уже не сдерживала слез, а глаза ее с выражением мольбы ласкали белокурую голову юноши, склонившуюся к ней. После минутного молчания она ответила слабым и надрывающимся от рыдания голосом: — Ах, Арторикс! Было бы хорошо, если бы ты никогда не думал обо мне, а еще лучше, если бы ты никогда не говорил мне о своей любви… — Значит, я тебе безразличен, противен? — грустно спросил галл, подымая сильно побледневшее лицо. — Ты мне не безразличен и не противен, великодушный и благородный юноша. Самая богатая девушка, самая знатная женщина должна бы гордиться твоей любовью, но эту любовь., надо, чтобы ты вычеркнул ее из своего сердца.., мужественно и навсегда… — Но почему? Почему?.. — спросил с тоской, с мольбой, протянув к ней руки, несчастней гладиатор. — Потому, — продолжала говорить Мирца слабым, заглушенным рыданиями голосом, — потому, что ты не можешь любить меня.., потому что любовь между нами невозможна… — Что? Как? Что ты сказала? — прервал ее юноша, делая несколько шагов по направлению к ней, как бы для того, чтобы схватить ее за руки. — Что ты сказала?.. Невозможна?.. Почему же невозможна?.. — воскликнул он в отчаянии. — Невозможна! — сказала твердым, но печальным голосом девушка. — Я говорю тебе — невозможна! И она сделала шаг, чтобы вернуться в палатку. Но так как Арторикс двинулся, как бы желая последовать за нею, она остановилась и, сделав повелительный жест правой рукой, сказала подавленным голосом: — Именем гостеприимства я прошу тебя никогда больше не входить в эту палатку… 
Приказываю тебе это именем Спартака! При имени обожаемого вождя Арторикс склонил голову, разразившись горькими рыданиями, остановился, разбитый и уничтоженный тяжестью неожиданно обрушившегося на него несчастья.. А Мирца, с лицом бледным и помертвелым от горя, едва сдерживая слезы, исчезла в палатке. Галл долгое время стоял пораженный, в беспамятстве, шепча только время от времени едва слышно: — Не.., воз.., можна.. 
Не.., воз.., мож.., на… Его вывели из этого состояния громкие звуки музыки, которыми огласили воздух оркестры лагеря. Схватившись обеими руками за голову, для того, чтобы заглушить жестокий шум в висках, Арторикс, шатаясь, как пьяный, ушел с претория. В палатках гладиаторов слышались песни, гимны и веселые клики: войско хотело достойным образом отпраздновать победу Спартака при Аквинуме. А Спартак тем временем во главе своих трехсот кавалеристов во весь опор мчался по направлению к Риму. 
Фракиец счел рискованным ехать днем по Аппиевой дороге только с гремя сотнями человек, поэтому он пускался в путь с наступлением ночи, а на заре укрывался в лесу или в какой-нибудь патрицианской вилле, расположенной вдали от дороги. Таким образом, едучи быстрой рысью, он в полночь третьего дня, с момента оставления аквинского лагеря, достиг Лабика. Здесь, велев своей коннице разбить лагерь в тайном и безопасном месте, вождь гладиаторов призвал к себе самнита, командовавшего отрядом, и приказал ему ожидать здесь двадцать четыре часа. В случае, если он, Спартак, не вернется к этому времени, отряду надлежит отправиться обратно в Аквинум, следуя по той же дороге и тем же порядком, как они приехали сюда. И он верхом один отправился по дороге в Тускулум. На очень живописных холмах, окружавших этот старинный город, стояли многочисленные виллы римских патрициев, которые съезжались сюда в летние месяцы дышать целебным воздухом Лациума. В двух милях от города, Спартак спросил у одного земледельца, вышедшего на полевые работы, как проехать к вилле Валерии Мессалы, вдовы Луция Суллы. Получив точные указания, он поблагодарил крестьянина и, пришпорив своего вороного, направился по указанной дорожке. Вскоре Спартак доехал до виллы. Спустив на лицо забрало, он позвонил привратнику. Последний ни за что не хотел будить управителя дома и сообщить ему, что солдат из когорт Марка Валерия Мессалы Нигера армия консула Лукулла, просит допустить его к Валерии, чтобы передать ей от ее двоюродного брата чрезвычайно важные известия. Кое-как Спартаку удалось уломать привратника, но после короткого разговора с домоуправителем он убедился, что старый домоуправитель оказался еще упрямее привратника. Домоуправитель не сдавался ни на какие доводы Спартака и наотрез отказался разбудить так рано свою госпожу. — Ну, хорошо, — сказал, наконец, Спартак, решившийся прибегнуть к хитрости, чтобы добиться своего, — ну хорошо, добрый человек, ты разбираешь написанное по-гречески? — Я не знаю греческих букв, хотя бы уже потому, что довольно плохо разбираю латинские, и потому, что… — Но, может быть, в этой вилле найдется хоть один раб-грек, знающий греческий язык, или кто-либо другой, кто мог бы прочесть рекомендательное письмо, с которым трибун Мессала направил меня к своей двоюродной сестре? Он с тревогой ожидал ответа домоуправителя и делал вид, что ищет под латами пергамент. Если бы в вилле нашелся раб, умеющий читать по-гречески, он тотчас же сказал бы, что потерял письмо. Но домоуправитель глубоко вздохнул и, покачивая головой, с горькой улыбкой ответил: — Все рабы сбежали с этой виллы — греки и не греки — в лагерь гладиатора… И тут, понизив голос, прибавил с глубоким презрением: — Подлого гладиатора, гнусного и проклятого.., да испепелит его всевышний Юпитер! В первую минуту Спартаком овладел гнев, и хотя говоривший был старик, он почувствовал искушение его ударить. Но, поборов это искушение, он спросил домоуправителя виллы Валерии. — А почему ты понизил голос, ругая гладиатора? — Почему… — ответил в смущении домоуправитель, — потому, что Спартак принадлежал раньше семье Валерии и ее мужу, великому Сулле, он был ланистой их гладиаторов., и Валерия, моя превосходная госпожа, — пусть боги покровительствуют и пошлют ей радость на долгие годы — имеет слабость считать этого Спартака великим человеком.., и решительно не хочет, чтобы о нем худо говорили… — О преступнейшая женщина!.. — сказал Спартак иронически. — Эй ты, солдат! — воскликнул домоуправитель, отступив на два шага и измеряя своего собеседника с головы до ног хмурым взглядом, — кажется, ты осмеливаешься говорить дерзости о моей высокоуважаемой госпоже! — Вот тебе на!.. Я совсем и не хочу ругать ее, но раз она, благородная римская матрона, на стороне гладиатора… — Это верно.., я тебе сказал… Это ее слабость… — А, понимаю! Но если ты, раб, не желаешь считать эту слабость достойной порицания, то надеюсь, что я, свободный, могу находить ее такой. — Но ведь виноват во всем Спартак! — Да, конечно, клянусь скипетром Плутона!.. Я это тоже говорил — во всем вина Спартака. 
Позволить внушить к себе симпатию добродетельной магроны… — Он — гнуснейший гладиатор! — А что тебе худого сделал Спартак? За что ты его так ненавидишь? — Что он сделал мне худого? Ты спрашиваешь, что он сделал мне худого? — Я тебя спрашиваю об этом, потому что этот мошенник, насколько я слышал, объявляет свободу рабам, а ты ведь тоже раб и, казалось бы, должен по справедливости сочувствовать ему. И, не дав времени домоуправителю ответить, он тут же прибавил: — Если только ты не притворяешься… — Я притворяюсь… Я притворяюсь!.. О, пусть Минос будет милосерд к тебе в день суда!.. И с чего ты взял, что я притворяюсь?.. Своей безумной затеей этот грязный Спартак сделал меня самым несчастным человеком. Хотя я раб, но, имея при себе своих двух сыновей, я был самым счастливым из людей… Двух прекраснейших юношей! Если бы ты их видел! Если бы ты их знал! Они были близнецы, с изволения богов, красавцы и похожи друг на друга, как Кастор и Поллукс… — Ну хорошо Что же случилось с ними?.. — Они ушли в лагерь гладиатора, и уже три месяца у меня нет от них вестей…
 И кто знает, живы ли они?.. Да, кто знает. О великий Сатурн, покровитель Самниума, не допусти, чтобы они были убиты, мои дорогие, мои ненаглядные, мои любимые сынки! И старик разразился безудержными рыданиями, поразившими и растрогавшими Спартака. После минутного молчания фракиец сказал домоуправителю: — Значит, ты думаешь, что Спартак поступил дурно, желая свободы для рабов? Ты думаешь, что плохо сделали твои сыновья, уйдя к нему? — Клянусь всеми богами, покровителями Самниума! Конечно, плохое дело — восстать против Рима. И о какой свободе говорит этот глупый гладиатор? 
Я родился свободным в горах Самниума. Пришла гражданская война… Наши вожди кричали: «Желаем приобрести, права гражданства для нас и для всех жителей Италии». И мы восстали, мы сражались, рисковали жизнью… А потом… 
А потом, я, свободный пастух Самниума, стал рабом семейства Мессалы. И хорошо для меня, что я попал к этому благородному и великодушному семейству. И жена свободного самнита стала тоже рабой и родила сыновей в рабстве и… Здесь старик остановился на мгновение; затем, продолжая свою речь, прибавил: — Безумие.., мечты.., фантазия… Мир был и будет всегда разделен на господ и рабов, на богатых и бедных, на знатных и плебеев… и всегда он будет так разделен… Фантазия… Мечты…
Ив погоне за ними бесплодно проливается драгоценная кровь — кровь наших сыновей! Ради чего? Что мне в том, что рабы станут свободными? если ради этого будут убиты мои сыновья? На что мне эта свобода? Чтобы проливать слезы? А если мои сыновья останутся в живых… Допустим, что все идет великолепно, и что завтра я и они будем свободны. А дальше? Что мы сделаем с нашей свободой, раз у нас нет ничего? Теперь мы у нашей добрейшей госпожи имеем все необходимое и даже больше — имеем лишнее, завтра мы, свободные, пойдем работать на чужих полях за такую ничтожную плату, что не на что будет жить… О, как мы будем счастливы, когда мы получим свободу.., умирать от голода!.. О, как мы будем счастливы!.. Старый домоуправитель на этом закончил свою речь. Грубая и бессвязная вначале, она, по мере того как он говорил, становилась все выразительнее и произвела глубокое впечатление на Спартака. 
Склонив голову, он долго стоял, погруженный в тяжелые и грустные думы. Наконец он очнулся и спросил домоуправителя: — Итак, здесь в вилле нет никого, кто понимал бы по-гречески? — Никого. — Принеси мне стилос и дощечку. Когда домоуправитель подал требуемое солдату, тот на воске, покрывав таем дощечку, написал по-гречески два стиха из Гомера: Я издалека пришел, о женщина милая сердцу, С тем, чтобы пылко обнять твои, о царица, колени.
 Протягивая домоуправителю дощечку, он сказал ему: — Распорядись, чтобы служанка немедленно разбудила госпожу и передала ей дощечку, иначе вам обоим будет худо. Домоуправитель посмотрел раз-другой сначала на эти ему непонятные знаки, затем на Спартака, который задумчиво прохаживался по аллее. Наконец старик, невидимому, решился исполнить полученное приказание и направился в главный дом виллы. 
Спартак продолжал ходить по аллее. Шагая то медленно, то быстро, то останавливаясь, то снова принимаясь ходить, он боролся с бурей, бушевавшей в его душе. В ушах у него звучали слова старого домоуправителя, которые произвели на него потрясающее впечатление, Он думал: «Клянусь всеми богами Олимпа!.. Он прав… Если его сыновья умрут, что даст ему свобода в его сиротливой старости? Что ему в свободе, если он увидит ее лишь в костлявом и грозном образе голода?.. Конечно, он прав!.. Но тогда.., чего я ищу? Чего домогаюсь?.. Кто я?.. Кого представляю?.. Чего хочу?..» И здесь он на мгновение остановился, будто испугавшись своих собственных вопросов; затем возобновил свою прогулку, медленно шагая, с склоненной на грудь головой. И продолжал думать: «Итак, я преследую какую-то околдовавшую меня химеру, представлявшуюся мне истиной. Я гоняюсь за миражем, которого никогда не поймаю. Разве я брежу.. Или фантазирую?.. И ради своих фантазий проливаю потоки человеческой крови?..» Но спустя мгновение он поднял голову и стал ходить уверенными шагами. «Клянусь всемогущей молнией Юпитера Олимпийского, — думал он, — ведь нигде не сказано, что свободе должен сопутствовать голод, и что человеческое достоинство должно одеваться в грязные лохмотья жалкой нищеты! Кто это сказал? В каком божеском декрете это написано?» Походка Спартака стала более быстрой и возбужденной, подавленность его проходила. «Явись теперь передо мною, божественная истина, явись во всем блеске твоей непорочной наготы, влей бодрость в мою душу, сохрани мне чистую совесть и укрепи меня в моих святых намерениях!.. Кто же, кто установил неравенство среди людей?.. Разве не родимся мы равными?.. Разве не одни и те же у всех нас члены, не одни и те же потребности, не одни и те же желания?.. Разве не одинаковые у нас чувства, ощущения, разум и самосознание?.. Разве жизненные блага не одни и те же для всех?.. Не дышим мы все одним и тем же воздухом, не питаемся мы все одним и тем же хлебом, не утоляем жажду из одних, и тех же источников?.. Разве природа установила различие между обитателями земли?.. Разве она одних освещает и согревает жаркими лучами солнца, а других осуждает на вечную тьму?.. Разве роса спускается, принося одним благо, а другим гибель?.. Разве не рождаются, одинаково после девятимесячной беременности, сын царя и сын раба?.. Разве боги избавили царицу от родовых мук, испытываемых женой бедняка-крестьянина?.. Разве патриции живут вечно или умирают иначе, чем плебеи?.. Или трупы господ не гниют так же, как и трупы слуг?.. 
И разве кости и прах богатых чем-либо отличаются от праха и костей бедных? Кто же, пользуясь своей силой, установил различие между одним человеком и другим, кто первый сказал: „Это — твое, а это мое" и захватил права своего собственного брата?.. Если грубая сила была основой первой несправедливости, почему мы не можем восстановить равенство, справедливость и свободу? И если мы проливаем свой пот на чужой земле для того, чтобы вырастить и кормить наших детей, то почему нам не пролить нашу кровь, чтобы сделать их свободными и вернуть им все права?» Здесь Спартак остановился, задерживая бег своих мыслей, и, испустив глубокий вздох удовлетворения, закончил свои рассуждения: «Ну хорошо… Что же говорил тот?..
 Ослабевший, упавший духом, огрубевший от рабства, он уже не сознает себя человеком, и влачит свое существование как животное, утратив чувства человеческого достоинства и справедливости!» В этот момент вернулся домоуправитель и сообщил Спартаку, что Валерия поднялась с постели и ожидает его в своих комнатах. Спартак поспешил туда с трепетом в сердце. Его ввели в комнату, где на небольшом диване сидела матрона.
 Он поднял забрало и упал к ее ногам. Валерия обвила руками его шею, и уста двух любящих, без слов, без звука, слились в долгом и пламенном поцелуе. Погруженные в экстаз невыразимого счастья, во власти ни с чем не сравнимого сладостного опьянения, они долгое время молчали, прижавшись друг к другу. Наконец, словно по какому-то знаку, они оторвались друг от друга, откинулись назад, чтобы рассмотреть лица. Они были бледны, взволнованы, потрясены. Валерия, одетая в белоснежную столу, с густыми, черными, распущенными по спине волосами, с сияющими от радости черными глазами, в которых все-таки дрожали крупные слезы, первая нарушила молчание. Она прошептала придушенным голосом: — О Спартак… Спартак мой… Как я счастлива снова видеть тебя! И, вновь обняв его, порывисто лаская и целуя, говорила задыхающимся голосом: — Как я дрожала… Сколько вытерпела.., сколько плакала… Все думала, каким ты подвергаешься опасностям.., за тебя я.., дрожала… «Мое сердце.., поверь мне.., мое сердце бьется.., только для тебя… Ты — моя первая любовь, ты будешь последней и единственной… настоящей любовью в моей жизни!» Продолжая беспрерывно ласкать его, она засыпала его вопросами: — Скажи мне, мой Аполлон, скажи мне, как ты пришел сюда? Может быть, ты идешь на Рим со своим войском? Ты не подвергаешься опасности, оставаясь здесь, не правда ли? Ты расскажешь мне подробности последнего сражения? Я слышала, что ты под Аквинумом разбил восемнадцать тысяч легионеров… 
Когда окончится эта война, заставляющая меня дрожать каждый час? Ты добьешься свободы, не правда ли? И ты сможешь вернуться в свою Фракию, в эту счастливую страну, где некогда жили боги. Умолкнув на миг, она добавила более слабым и вкрадчивым голосом: — И туда.., я тоже смогу последовать за тобой.., и жить, неведомая миру, рядом с тобой.., любя тебя вечно, тебя, смелого, как Марс, прекрасного, как Аполлон, любя тебя, насколько я способна, всеми силами моей души, о дорогой Спартак. Гладиатор грустно усмехнулся над этими нежными и обманчивыми иллюзиями, которыми его возлюбленная хотела украсить будущее, и, лаская ее черные волосы, целуя ее в лоб, он прошептал: — Продолжительная и жестокая будет война.., и я буду очень счастлив, если мне удастся вывести рабов, ставших свободными, в их родные страны.
 Но чтобы установить справедливость и равенство в мире, понадобится война народов, которые восстанут не только против Рима, но против прожорливых волков, против ненасытных патрициев, против привилегированной касты в собственной стране каждого! Последние слова гладиатор произнес удрученным и подавленным тоном, грустно качая головой: было видно, что он мало надеялся увидеть при жизни результат этого великого дела. 
Валерия стала утешать Спартака своими поцелуями; ласки ее рассеяли облако грусти, покрывшее морщинами лоб гладиатора. Принесли маленькую Постумию; ее детские проказы, смех и щебетание были бесконечно милы, а личико, на котором блестели большие черные глаза, составлявшие чудесный контраст с массой белокурых густых волос, — очаровательно.
 Кдома также и радость. Спартак рассказал Валерии, каким образом он попал к ней, и сообщил, что его долг, долг непременный и святой, обязывал его вернуться этой же ночью в Лабик, где его ожидал отряд конницы. Естественно, что это сообщение глубоко огорчило влюбленную женщину. Удалив маленькую Постумию, она со слезами на глазах бросилась в объятия любовника. И так провели Спартак и Валерия шесть часов — от часа первого факела до тихого часа ночи — в тесных беспрерывных объятиях и в поцелуях. Она беспрестанно повторяла среди рыданий, что мрачное предчувствие сжимает ей сердце, что если он уйдет, то ей уже не обнимать его никогда, что последний раз она видит и ласкает человека, так сильно заставившего ее сердце трепетать настоящей, глубокой любовью. Спартак старался рассеять страх и осушить слезы Валерии. Среди поцелуев шептал он ей самые нежные слова надежды и утешения, ободряя ее, смеясь над ее предчувствиями и опасениями; но было видно, что страх Валерии проник и в сердце Спартака. Его улыбка стала напряженной, почти мрачной, а слова с трудом выходили из уст. Он тоже чувствовал, что им овладевают грустные мысли, скорбные предчувствия, и как ни старался, не мог избавиться от этих ощущений. В этом состоянии они оставались вплоть до момента, когда вода, капавшая в стеклянном шаре клепсидры, стоявшей на шкафу у стены, дошла до шестой черты, обозначавшей шестой час ночи. Тогда Спартак, незаметно для Валерии часто бросавший взгляд на клепсидру, встал с дивана и, вырвавшись из ее объятий, стал надевать латы, шлем и меч. Валерия страстно обвила руками шею Спартака и, прижавшись к нему бледным лицом, на котором сверкали черные глаза, задыхаясь от рыданий, стала говорить. — Нет, Спартак, нет.., не уходи.., не уезжай, из сострадания.., ради твоих богов.., в память о дорогих тебе.., я тебя умоляю.., я тебя заклинаю.., дело гладиаторов идет хорошо.., у них храбрые начальники… Крикс… Граник… Эномай.., они поведут гладиаторов.., а ты.., нет.., нет… Спартак.., ты останешься здесь.., здесь, где нежность.., беспредельная преданность.., безграничная любовь.., окружат ласками, радостями.., твое существование… — О, Валерия, моя Валерия… Неужели ты хочешь, чтобы я стал бесчестным? — говорил Спартак, стараясь освободиться из объятий своей подруги. — Я не могу, не могу… Неужели я изменю тем, кого я сам призвал к оружию, тем, которые надеются на меня, которые меня ждут и зовут?.. О, Валерия, моя обожаемая, я не могу.., я не должен изменять моим товарищам по несчастью! Иначе я буду недостойным тебя. Не принуждай меня стать презренным в глазах всех людей, в моих собственных глазах!.. Пусть твои чары и твоя власть надо мною не лишают меня мужества, а поднимают его еще больше! Пусти меня.., пусти.., моя Валерия.., моя обожаемая Валерия! Во время этой отчаянной борьбы Валерия все теснее прижималась к Спартаку, а он легким усилием стремился отстранить ее от себя. Лицо Спартака страшно побледнело, и слезы застилали его глаза. Он призвал на помощь все свое мужество и, вырвавшись из рук Валерии, уложил ее на диван, где она осталась лежать без сил, разразившись безутешными рыданиями. Когда фракиец, произнося бессвязные слова надежды и утешения, надел латы и шлем, прикрепил к поясу оружие и приготовился поцеловать в последний раз любимую женщину. Валерия, вскочив с ложа, в отчаянии упала перед дверью и совсем слабым от рыдании голосом стала умолять: — Спартак… О мой Спартак.., я это чувствую.., я это чувствую здесь, — и она показала на сердце, — если ты уедешь, я больше тебя не увижу.., ты меня больше не увидишь… Я знаю это.., чувствую… Не уезжай.., нет.., не сегодня, не сегодня.., я тебя заклинаю моей безграничной, беззаветной любовью.., не сегодня.., не сегодня, заклинаю тебя — Я не могу, не могу… Я должен ехать… — Спартак… Спартак, — сказала едва слышным голосом, с мольбой простирая к нему руки, несчастная женщина, — я тебя умоляю.., ради нашей дочери.., ради нашей до… Но она не смогла кончить, так как фракиец, подняв ее с пола и судорожно прижав к груди, прервал ее рыдания и слова, закрыв своими дрожавшими губами ее похолодевши? губы. Любовники застыли в этом объятии. В комнате слышались только их тяжелые вздохи, сливавшиеся в одно дыхание. Но Спартак, постепенно сдерживая порыв своей нежности, немного откинул назад голову и нежным страстным голосом сказал Валерии: — О, моя обожаемая жена, неужели ты, которой я воздвиг в своем сердце алтарь, как единственной богине, которой я поклоняюсь и которую я обожаю, неужели ты, у кого я черпал мужество и стойкость в минуты самой тяжелой опасности, неужели ты, одна мысль о ком вдохновляет меня на благородные замыслы и великие дела, неужели ты, Валерия, хочешь сделать меня бесчестным, низким, проклинаемым современниками и потомками? — Нет.. Я не хочу тебя видеть бесчестным… Великим, славным я желаю видеть твое имя, — возразила она едва слышным голосом. — Но я.., бедная женщина.., пожалей меня.., поезжай завтра.., не сегодня.., не сейчас.., не так быстро… Она склонила бледное и покрытое слезами лицо на плечо Спартака и с грустной и нежной улыбкой прошептала: — Не отнимай у меня этой подушки.., мне так хорошо.., так здесь удобно… И она закрыла глаза, как бы для того, чтобы упиться своим наслаждением; ее лицо, на котором еще блуждала улыбка, более походило на лицо только что умершей, чем на лицо живой женщины. Спартак наклонился и смотрел на нее, преисполненный состраданием, нежностью и любовью; его голубые сверкающие глаза, смотревшие с презрением на опасность и смерть, наполнились крупными слезами, хлынувшими на лицо и на латы. А Валерия в это время, не открывая глаз, стала шептать слабым, слабым голосом: — Смотри на меня.., смотри на меня, Спартак., таким любовным взором… Я его вижу, не раскрывая глаз.., я тебя вижу… Какой ясный лоб.., какой ясный лоб… Твои глаза так сверкают, и в то же время они так нежны! О, Спартак, как ты прекрасен! И так прошло еще несколько минут. Но едва Спартак сделал легкое движение, чтобы поднять Валерию и уложить ее на диван, как она, все еще не открывая глаз, сказала, порывисто сжимая руками шею гладиатора: — Нет.., нет.., не двигайся!.. — Я должен ехать.., моя Валерия!.. — прошептал ей на ухо дрожащим от волнения голосом несчастный рудиарий. — Нет!.. Не уезжай!.. — возразила она с испугом. Спартак ничего не сказал, но, схватив руками голову Валерии, стал покрывать жаркими поцелуями ее лоб, в то время как она по-детски нежно говорила: — Не правда ли, ты не уедешь этой ночью?.. Ты поедешь завтра… Ночью.., знаешь, в глухой дороге.., в темноте.., среди печального безмолвия.., нехорошо ехать… Подумать только.., меня дрожь берет… Я боюсь! Несчастная женщина в самом деле задрожала всем телом и еще крепче прижалась к своему возлюбленному. — Завтра.., на заре.., когда солнце встанет, оживит своими лучами природу.., среди благоухания полей.., среди веселого щебетания сотен пташек.., после того как ты обнимешь меня.., после того как ты еще раз покроешь поцелуями лобик Постумии.., после того как я тебе повешу на шею под тунику эту цепочку с медальоном… И она показала золотой медальон, украшенный драгоценными камням, который на изящной золотой цепочке висел на ее белоснежной шее. — Ты знаешь, Спартак, что внутри этого медальона скрыт драгоценный талисман, который спасет тебя от всякой опасности?.. Угадай.., угадай.., что это за талисман?.. И так как гладиатор не отвечал и только любящим и затуманенным слезами взором, улыбаясь, смотрел на прекрасную женщину, то она воскликнула с оттенком мягкого упрека в голосе: — Как!.. Неблагодарный… Ты не понимаешь, о чем я говорю? И тотчас же прибавила, снимая с шеи цепочку и открывая медальон: — Локон черных волос матери и белокурый локон дочери! И она показала рудиарию две пряди волос, спрятанные внутри медальона. Спартак схватил его и, поднеся к губам, покрыл жаркими поцелуями. А Валерия, отняв медальон у Спартака и тоже поцеловав его, закрыла и накинула цепочку на шею Спартака: — Носи его под латами, под туникой, прямо на груди. Спартак почувствовал, что сердце у него разрывается, и, не зная, что еще сказать, прижался к груди Валерии. Крупные слезы катились по его лицу. Внезапно звон оружия и крики раздались на площадке перед домом и отдаленный шум достиг даже комнаты, в которой находились Спартак и. Валерия. Они напрягли слух, задерживая дыхание. — Мы не откроем дверей таким разбойникам, как вы! — кричал на, скверном латинском языке сильный голос. — А мы вас подожжем! — гремели снаружи сердитые голоса. — Клянусь Кастором и Поллуксом, — возразил первый голос, — мы вас закидаем стрелами! — Что?.. Что случилось? — спросила встревоженным голосом Валерия, поднимая полные страха глаза на лицо Спартака. — Вероятно, открыто мое присутствие здесь, — отвечал фракиец, стараясь вырваться из рук Валерии, которая при первых же угрожающих словах, произнесенных снаружи, еще крепче обняла Спартака. — Не выходи.., не двигайся.., из жалости ко мне!.. — воскликнула придушенным голосом женщина, на мертвенно бледном искаженном лице-которой отражались тревога и страх. — Не хочешь же ты, чтоб я живым попал в руки моих врагов? — сказал тихо, но твердо вождь гладиаторов. — Не хочешь же ты видеть меня распятым на кресте?.. — Ах, нет!., нет!.. Клянусь всеми богами ада!.. — в страхе закричала Валерия, выпустив Спартака и отступая назад. И, энергичным движением своей белой руки вытащив из ножен тяжелый испанский меч Спартака, она подала его гладиатору и сказала сдавленным голосом, которому старалась придать твердость и решительность: — Спасайся, если сможешь, а если должен умереть, то умри лицом к врагу и с мечом в руке. — Благодарю!.. Благодарю, моя божественная Валерия! — воскликнул Спартак, схватил меч и сделал шаг, чтобы уйти. — Спартак, прощай! — сказала дрожащим голосом бедная женщина, — снова обнимая Спартака. — Прощай, — ответил тот, сжимая ее в объятиях, Но вдруг губы Валерии, прильнувшие к губам Спартака, стали холодными, и рудиарий почувствовал, что ее тело безжизненно повисло на его руках: голова Валерии бессильно упала на его плечо. — Валерия! Валерия!.. Валерия моя!.. — воскликнул прерывающимся голосом, в невыразимой тревоге фракиец, и лицо его стало смертельно бледным. — Что с тобой?.. Юнона, помоги нам!.. Валерия, моя обожаемая Валерия!.. Мужайся!.. Молю тебя… Бросив на пол меч и подняв сильными руками свою возлюбленную, Спартак положил ее на диван. Опустившись на колени возле нее, он стал ее ласкать, звать и согревать своим дыханием и поцелуями. И так как Валерия лежала без движения, не отзываясь на его ласки и походила более на мертвую, чем на бесчувственную, то страшная мысль пронзила мозг Спартака. Он дрожал всем телом, вглядываясь в мертвенные уста, ловя в них признаки дыхания; положив руку под левую грудь Валерии, он ощутил едва заметное, медленное биение сердца. Спартак подбежал к маленькой двери, которая вела в другие покои Валерии, поднял портьеру, открыл дверь и позвал несколько раз: — Софрония!.. Софрония!.. На помощь.. Софрония!. В эту минуту он услышал стук в дверь, через которую раньше хотел уйти, повернулся к этой двери и прислушался: шум и крики, бушевавшие недавно, прекратились Через мгновение снова послышался стук, и мужской голос произнес: — Милостивая Валерия!., госпожа моя!.. С быстротой молнии Спартак поднял меч и, приоткрыв немного дверь, спросил: — Чего тебе? — Пятьдесят конных солдат.., сюда.., явились, — сказал, дрожа и заикаясь, старый домоуправитель (это был именно он), смотря выпученными глазами на Спартака, — и говорят.., и кричат.., что они желают, чтобы им вернули.., их.., начальника.., и уверяют, что ты… Спартак. — Ступай и скажи им, что через минуту я выйду. И Спартак закрыл дверь перед носом старика-домоуправителя, оставшегося на месте в позе человека, превращенного в статую. В тот момент, как Спартак возвратился к дивану, на котором без движения лежала Валерия, через другую дверь вошла служанка. — Поди, — сказал ей Спартак, — возьми эссенции и духи и приходи с какой-нибудь другой рабыней позаботиться о твоей госпоже Она в обмороке. — О моя добрая.., моя бедная госпожа! — воскликнула рабыня. — Ну, скорее!.. К делу… Не болтай!.. — закричал Спартак повелительным тоном. Софрония вышла и очень скоро вернулась с двумя другими рабынями и с пахучими эссенциями на спирту. Они нежно стали хлопотать около Валерии, лежавшей без сознания. Через несколько минут бледное лицо матроны окрасилось легким румянцем, и дыхание ее стало более ровным и глубоким. Спартак, стоявший неподвижно и пристально смотревший на свою возлюбленную, испустил вздох удовлетворения и поднял глаза к небу, как бы благодаря богов; затем, отстранив рабынь, преклонил одно колено и поцеловал белоснежную руку Валерии, бессильно свисавшую с края дивана, запечатлел долгий поцелуй на ее лбу и быстро вышел из комнаты. В одно мгновение он дошел до площадки, перед которой стояли пятьдесят спешившихся кавалеристов; лошадей они держали за повода. — Ну?.. — спросил он строгим голосом. — Зачем вы здесь? Чего вы хотите? — По приказу Мамилия, — ответил декурион, командовавший этим отрядом, — мы следовали за тобою издали и боялись… — Садись! — скомандовал Спартак. И в один миг пятьдесят кавалеристов, схватившись за гривы, вскочили на спины коней, покрытых простыми темно-синими чепраками. Несколько рабов, оставшихся на вилле вследствие своей старости, а страхе толпились, с факелами в руках, v входа в дом. — Коня! — приказал им Спартак. Трое или четверо из этих стариков поспешно побежали в соседние конюшни, вывели оттуда вороного и подвели Спартаку. Он вскочил на него и, приблизившись к старику-домоуправителю, спросил его: — Как имена твоих сыновей? — О знаменитый Спартак! — ответил плаксиво старик. — Не поставь в вину им мои необдуманные слова, сказанные вчера утром… — Низкий раб! — закричал в негодовании фракиец. — Неужели ты меня считаешь таким же подлым трусом, как ты сам? Если я спрашиваю мена доблестных юношей, отцом которых ты недостоин быть, то лишь затем, чтобы позаботиться о них. — Прости меня.., славный Спартак… Аквилий и Ацилий их имена.., сыновья Либедия. Возьми их под свое покровительство, великий вождь, и да будут тебе благоприятствовать боги и Юпитер… — В ад низких льстецов! — закричал Спартак. И, пришпорив своего коня, воскликнул, обращаясь к своим кавалеристам. — В галоп! Отряд, следуя за Спартаком, пустился галопом по аллее и быстро выехал за ограду виллы. Старые слуги семейства, Мессалы стояли некоторое время на площади, безмолвные и изумленные и только тогда начали приходить в себя от страха, когда услыхали, что топот лошадей совсем затих. Велико было горе Валерии, когда она, придя, благодаря стараниям ее рабынь, в себя, узнала, что Спартак уехал. А Спартак в это время беспрерывно пришпоривал своего коня, точно конь мог унести его от мучительных забот и избавить от тревог. Быстрота, с которой он, сам не замечая этого, пустил своего скакуна, была так стремительна, что хотя кавалеристы гнали своих лошадей во всю мочь, он опередил их на два выстрела из самострела. Он думал о Валерии, о том, как она очнется, о горе, которое ее охватит, и о ее слезах. Судорожным, невольным движением он вонзил шпоры в живот коня, который, с дымящимися ноздрями, с тяжело дышащей грудью, с гривой, развевающейся по ветру, продолжал пожирать пространство. Несчастный старался изгнать образ Валерии из своих мыслей. Но тогда он вспоминал о Постумии, об этой очаровательной девочке, резней, милой, понятливой, белокурой, розовой, счастливой, которая во всем, кроме черных как у матери глаз, была точным его портретом. Какая она красавица!.. Как мила!.. Как ласкова!.. Ему казалось, что она радостно протягивает к нему свои пухлые рученки, и его терзала мысль, что он, вероятно, больше ее не увидит. Он продолжал бессознательно, невольно терзать шпорами окровавленные бока своего бедного коня. Так продолжалось бы и дальше, и кто знает, где остановились бы конь и седок, если бы, к счастью для обоих, новые мысли не мелькнули неожиданно в голове Спартака. А вдруг Валерия не очнулась? А вдруг, узнав о его внезапном отъезде, она снова упала в более тяжелый обморок?.. А вдруг она в этот момент была уже серьезно больна?.. А вдруг — это было невозможно, не могло, не должно было быть! — но если к величайшему его несчастью любимая женщина… При этой мысли, жестоко стиснув коленями бока лошади, он сильно дернул за повод и сразу остановил благородное животное. Скоро к нему подъехали его товарищи и остановились возле него. — Мне необходимо вернуться на виллу Мессалы, — сказал он мрачным голосом, — а вы поезжайте в Лабик. — Нет!.. — Никогда! — ответили сразу почти все кавалеристы. — А почему?… Кто мне помешает?.. — Мы! — сказало несколько голосов. — Наша любовь к тебе! — проговорил еще один. — Твоя честь! — заметил третий. — Твои клятвы, — закричало четыре-пять голосов. — Наше дело, которое погибнет без тебя! — Долг!.. Долг!.. И здесь раздался общий ропот, смешанный шум голосов и единодушные просьбы. — Но вы не понимаете, клянусь всемогуществом Юпитера, что там находится женщина, которую я обожаю и которая, может быть, умирает от горя.., и что я не могу… — Если к несчастью — да избавят от этого боги! — она умерла, тебе не спасти ее, только себя погубишь; если же то, чего ты боишься, не произошло, то, чтобы вы оба успокоились, направь к ней посланца, — сказал с выражением уважения и любви в голосе декурион. — Значит, я должен бежать от опасностей и подвергнуть им другого, вместо себя?.. Клянусь всеми богами Олимпа, никогда обо мне не посмеют сказать такой гнусности! — Я без всякого риска вернусь на виллу Мессалы. — сказал громко и решительно один из кавалеристов. — А как ты это сделаешь?.. Кто ты?.. — Я — твой верный почитатель, человек, готовый отдать за тебя свою жизнь, — ответил всадник, направляя своего коня через ряды товарищей, чтобы подъехать к Спартаку. — И ничем не рискую, — продолжал он, приблизившись к вождю, — так как я латинянин и хорошо знаю местность и язык страны. В первом же крестьянском доме, который мне попадется, я обменяюсь одеждой с одним из крестьян и пойду на виллу Валерии Мессалы. Я вернусь к тебе много раньше, чем ты прибудешь в Нэлу, и доставлю точные вести от нее. — Но ты.., я не ошибаюсь, — сказал Спартак, — ты Рутилий, свободнорожденный. — Верно, — ответил тот, — я — Рутилий, и очень рад и горжусь, Спартак, что среди десяти тысяч гладиаторов ты меня узнаешь. Ты меня не забыл. Рутилий был храбрый и осторожный юноша, и на него можно было положиться. Поэтому, уступив, в конце концов, просьбам своих солдат, Спартак согласился на предложение латинянина. Снова пустившись в путь во главе отряда, он очень быстро добрался до одной маленькой дачки, где написал на дощечке страстное письмо Валерии на греческом языке и отдал его юноше, который обещал лично передать письмо в руки Валерии. С душой менее тревожной и с несколько успокоенным умом, Спартак в сопровождении отряда гладиаторов направился в Лабик. На заре он достиг места, где Мамилий со своими двумястами пятидесятые кавалеристами в тревоге ждал его. Он доложил вождю, что их прибытие в Лабик навело на окрестных жителей сильный страх; поэтому будет разумным не ожидать здесь до вечера, а немедленно двинуться по направлению к Аквинуму. Спартак согласился с благоразумным мнением Мамилия и, не теряя времени, выступил из маленького лагеря при Лабике. Проскакав весь день и следующую ночь, он на рассвете прибыл на совершенно измученных лошадях в Алатри, где приказал своей кавалерии сделать привал, разрешив ей отдых на весь этот день. А в следующую ночь он быстрым маршем направился в Ферентинум, куда прибыл спустя два часа после восхода солнца. Здесь он узнал от нескольких дезертиров из римского легиона, которые ушли к гладиаторам из Норбы, где стоял лагерем Вариний, что жители Лабика поспешили к Варинию сообщить ему о присутствии отряда конных гладиаторов возле Тускулума. Претор вследствие этого разделил свою кавалерию на две части по пятьсот человек в каждой; одну направил в погоню за врагами, добравшимися до Тускулума, другую — в Ферентинум, чтобы отнять у гладиаторов возможность вернуться в аквинский лагерь в закрыть всякий путь к спасению. Поэтому Спартак немедленно покинул Ферентинум и не дал отдыха своим товарищам, пока не достиг Фрегелл; отсюда в полночь он двинулся по направлению к Аквинуму, куда и прибыл на рассвете. Вечером сюда же прискакал Рутилий, доставив фракийцу успокоительные известия о здоровьи Валерии, которая на письмо Спартака ответила очень страстным, хотя и полным упреков письмом. Валерия писала своему возлюбленному, что с этого дня через старика домоуправителя Либедия она время от времени будет посылать известия о себе в лагерь, и очень просила его, чтобы он тем же способом давал весть о своем житье-бытье. Либедий, всегда готовый исполнить всякое желание своей госпожи, с великой радостью согласился по временам ездить в лагерь гладиаторов, где он будет иметь возможность повидаться со своими сыновьями. На следующий день, посоветовавшись с Эномаем, Борториксом и остальными командирами легионов, Спартак приказал снять лагерь при Аквияуме и во главе своих двадцати тысяч гладиаторов направился в Нолу. Двадцать пять тысяч гладиаторов, стоявшие лагерем в Ноле, приняли своих братьев, вернувшихся из Аквинума и покрытых славой побед, с бурными изъявлениями радости. В течение трех дней продолжались песни и веселье в лагере при Ноле. Совет верховного штаба Союза угнетенных постановил перевести армию гладиаторов на зимние квартиры, так как все понимали, что ввиду быстрого приближения сурового периода дождей и снега, Вариния можно было не опасаться. Все понимали также и то, что было бы безумием думать о нападении на Рим, против которого, как он ни был ослаблен после поражения при Канна, ничего не мог поделать даже Ганнибал. А ведь Ганнибал был величайшим полководцем, какого знали в то время, и Спартак ставил его много выше Кира и Александра Македонского. Поэтому, оставив прежний лагерь, гладиаторы построили новый, более обширный, сильно укрепленный широким и глубоким рвом и грозным частоколом. Как только гладиаторы устроились в новом лагере, Спартак, давно уже мечтавший о новой организации своих легионов, задумал составить их по национальностям, к которым принадлежали восставшие. Это новое построение, представлявшее некоторые неудобства в том смысле, что могло вызвать споры и ревность между отдельными легионами, давало, однако, величайшее преимущество более прочной спайки между бойцами каждого легиона; помимо этого вождь гладиаторов преследовал еще другую, весьма важную цель — разделив войско на несколько корпусов по национальностям, он хотел подчинить каждый из них начальнику соответствующей национальности, чтобы солдаты питали больше доверия к вождям. Поэтому в несколько дней Спартак из своих пятидесяти тысяч человек — до этой цифры дошло уже число восставших — мог сформировать десять легионов по пять тысяч в каждом и разделить все войско таким образом; два первых легиона, состоявшие из германцев, под командой Вильмира и Мероведа, образовали первый корпус под начальством Эномая; третий и четвертый, пятый и шестой легионы, набранные все из галлов, под командой Арторикса, Борторикса, Арвиния и Брезовира, образовали второй корпус с Криксом во главе; седьмой легион, составленный из греков, имел командиром очень храброго эпирота Фессалония; восьмой, в который были зачислены гладиаторы и пастухи из Самниума, был поставлен под команду Рутилия; в девятом и десятом были объединены фракийцы, и Спартак отдал эти два последних легиона под начальство двух уроженцев этой страны, которые соединяли в себе, наряду с силой рук и твердостью духа, греческую культуру и большой ум. Один из них, командир девятого легиона, назывался Мессембрий; это был человек беззаветно преданный Спартаку, точный и ревностный исполнитель своего дела; другой, очень молодой, по имени Артак, настолько презирал опасность, что фракийцы признавали его наиболее отважным среди всех гладиаторов их национальности после Спартака. Последние четыре легиона составляли третий корпус, командиром которого был Граник, уроженец Иллирии, тридцати пяти лет Отроду; красивый, очень высокого роста, ловкий, серьезный, молчаливый, он был самым смелым и грозным из десяти тысяч гладиаторов равеннских школ. Кавалерию, насчитывавшую до трех тысяч человек, Спартак разделил на шесть эскадронов и начальником над ней назначил Мамилия. Верховным вождем снова был провозглашен, под бурные возгласы пятидесяти трех тысяч бойцов, самый храбрый и опытнейший — Спартак. Через несколько дней фракиец пожелал сделать смотр войску, и когда он появился на равнине, где стояли три корпуса, построенные в три линии, одетый в свои скромные доспехи, верхом на своем коне, не имевшем на себе ни украшений, ни богатой уздечки, ни драгоценного чепрака, — единодушный крик, мощный как удар грома, вырвался одновременно из груди пятидесяти трех тысяч гладиаторов: — Слава Спартаку!. В течение трех часов Спартак обходил фронт всех своих легионов, расточая слова похвалы и одобрения, и призывая воинов соблюдать строжайшую дисциплину, ибо она является главным условием победы. По окончании смотра вождь гладиаторов вскочил на своего коня и, вынув из ножен меч, дал знак к сигналу «стройся». Затем скомандовал несколько движений, выполненных легионами с безукоризненной точностью; потом три корпуса последовательно ринулись в атаку, сперва выступая шагом, затем бегом, оглашая воздух страшным «барра». Когда закончилась атака третьей линии, легионы выстроились, в превосходном порядке прошли маршем перед своим вождем и вернулись один за другим в лагерь. Спартак удалился туда последним в сопровождении Эномая, Крикса. Граника и всех начальников легионов. При постройке нового лагеря гладиаторы воздвигли для Спартака, без его ведома, достойную полководца палатку. Там в этот день был устроен скромный обед для десяти начальников легионов, трех заместителей Спартака и начальника кавалерии. Пирушка была приготовлена умеренная и скромная, чтобы не доставить неприятности Спартаку, который был врагом всяких кутежей и дебоша и с самого детства был умерен в пище, крайне выдержан в питье и по своему характеру и привычкам питал отвращение к бражничеству и разгулу. Поэтому на сей раз угощение было умеренным, вопреки желаниям и аппетитам большинства сотрапезников, так как Эномай, Борторикс, Вильмир, Брезовир, Рутилий и другие были бы непрочь кутнуть как следует. Тем не менее на пирушке царило самое сердечное веселье и самая живая и искренняя дружба… В конце обеда Рутилий, подняв руку с чашей, полной пенящегося вина, звучным голосом воскликнул: — За свободу рабов, за победу угнетенных! За здоровье победоносного и непобедимого Спартака! — И осушил чашу под рукоплескания и одобрительные возгласы всех товарищей, последовавших его примеру. Только Спартак едва омочил губы в своем кубке. Когда несколько затих шум рукоплесканий, Спартак в свою очередь поднял чашу и твердым голосом сказал: — За Юпитера всеблагого, величайшего освободителя! За чистую непорочную богиню Свободу, чтобы она на нас обратила свои божественные взоры и светила нам и ходатайствовала за нас перед всеми богами, обитающими на Олимпе! Все подхватили и выпили, хотя галлы и германцы не верили ни в Юпитера, ни в других богов, греческих и римских. Поэтому Эномай тоже чокнулся, призывая на помощь Одина, а Крикс — взывая о благосклонности Геза к войску гладиаторов и их предприятию. Наконец эпирот Фессалоний, бывший последователем Эпикура и не веривший в богов, взяв в свою очередь слово, сказал: — Я уважаю вашу веру.., и я вам завидую.., но не разделяю ее с вами.., так как боги — это призраки, созданные страхом народов, о чем я узнал из учения несравненного Эпикура. Всякий раз, как нас постигает большое несчастье, выгодно верить в сверхъестественную силу, выгодно прибегать к этой вере и черпать в ней силу духа и утешение!.. Но когда вы убеждены, что природа творит и разрушает сама по себе, и что, творя, она пользуется всеми своими силами, не всегда нам известными, но все-таки всегда силами материальными, то как можно верить в так называемых богов?.. Поэтому позвольте мне, друзья, воздать хвалу нашему делу согласно моим мыслям и убеждениям. И после наступившего на миг молчания, он продолжал: — За единение душ, за смелость сердец, за крепость мечей в лагере гладиаторов! Все присоединились к тосту эпикурейца, выпили с ним и, снова усевшись, возобновили веселую и оживленную беседу. Изящно одетая в пеплум из голубой льняной материи с мелкими серебряными полосками, Мирца, распоряжавшаяся приготовлением обеда, но не принявшая в нем участия, стояла в стороне, смотря на Спартака ласковыми, полными любви глазами. Ее бледное и обычно грустное лицо, на котором в течение последних дней чаще можно было заметить слезы, чем улыбку, в эту минуту светилось радостью, спокойным счастьем, столь тихим, что легко было понять, как кратковременна была эта радость и как плохо это видимое и поверхностное веселье скрывало тайную боль ее страдающего сердца. На нее влюбленными глазами смотрел Арторикс; она украдкой и словно против воли поглядывала по временам на мужественного юношу, лицо которого побледнело и исхудало за эти несколько дней от безнадежной любви. Уже долгое время Арторикс не принимал участия в веселой беседе гостей Спартака, сидел молча и неподвижно, весь поглощенный созерцанием девушки, пристально смотревшей на своего брата. Эта глубокая преданность, это безграничное восхищение, которое Мирца высказывала Спартаку, делали ее еще более дорогой и более привлекательной для Арторикса. Охваченный восторгом, он поднялся с места и, набравшись неожиданно храбрости, воскликнул, высоко поднимая свою чашу. — Я предлагаю, друзья, выпить за счастье Мирцы, возлюбленной сестры нашего любимейшего вождя! Все выпили, и никто в пылу тостов и возлияний не обратил внимания на яркий румянец, покрывший щеки юного галла, лишь Мирца, вздрогнув при звуке голоса, произнесшего ее имя, быстро повернулась в сторону Арторикса и кинула на него взгляд благодарности, смешанный с упреком; затем, когда она сообразила, что перешла границы той сдержанности, которую намеревалась честно и стойко соблюдать в своем отношении к юноше, ее лицо вспыхнуло, она с стыдливым жестом склонила голову и больше не подымала глаз на гостей, не двигалась и не говорила ни слова. Еще с полчаса продолжалась пирушка, сопровождавшаяся беззлобными шутками, вполне пристойным весельем и легкой беседой, как это бывает между людьми, связанными искренней дружбой. Когда друзья Спартака простились с ним, солнце уже клонилось к закату. Спартак проводил своих гостей до выхода из палатки и, когда они удалились, остался на месте посмотреть на огромный лагерь гладиаторов. И, переходя от одной мысли к другой, он подумал о могуществе магического слова «свобода», которое меньше чем в год подняло пятьдесят тысяч несчастных, лишенных всякого будущего, всякой надежды, огрубевших благодаря своему положению и потерявших человеческое достоинство; это слово подняло их на высоту первых солдат мира, вливая в их души мужество, самоотверженность и сознание своего человеческого достоинства; он подумал о таинственном и непреодолимом влиянии этого слова, которое его, бедного, презренного гладиатора, сделало храбрым и страшным вождем могучего войска и влило в его душу способность победить всякую другую страсть, даже благородную и сильнейшую любовь, связывающую его с Валерией. Эту божественную женщину он любил вв сто раз больше, чем себя самого, но не больше, чем святое дело, которому он посвятил свою жизнь.
Категория: Спартак | Добавил: historays (04.07.2015)
Просмотров: 873 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Может пригодиться

Интересное
Памяти Димы Чижова
12
В ПОИСКАХ ЭЛЬДОРАДО
Общая характеристика 3-го столетия
Ю р и й - II (1219-1238)
Во главе крупнейших областей РСФСР
Часы у меня еще остались

Копирование материала возможно при наличии активной ссылки на www.historays.ru © 2021
Сайт управляется системой uCoz