Приветствую Вас Гость | RSS
Суббота
10.12.2022, 04:00
Главная Регистрация Вход
Меню сайта

Категории раздела
Новая история старой Европы [183]
400-1500 годы
Символы России [100]
Тайны египетской экспедиции Наполеона [41]
Индокитай: Пепел четырех войн [72]
Выдуманная история Европы [67]
Борьба генерала Корнилова [41]
Ютландский бой [84]
“Златой” век Екатерины II [53]
Последний император [54]
Россия — Англия: неизвестная война, 1857–1907 [31]
Иван Грозный и воцарение Романовых [88]
История Рима [79]
Тайна смерти Петра II [67]
Атлантида и Древняя Русь [126]
Тайная история Украины [54]
Полная история рыцарских орденов [40]
Крестовый поход на Русь [62]
Полны чудес сказанья давно минувших дней Про громкие деянья былых богатырей
Александр Васильевич Суворов [29]
Его жизнь и военная деятельность
От Петра до Павла [45]
Забытая история Российской империи
История древнего Востока [738]

Популярное
Правление Карла Мартелла
Персидское государство при Камбизе
Христианство
Мораль ислама
Рим принимает наследство
2
Право на праздность?

Статистика

Онлайн всего: 3
Гостей: 3
Пользователей: 0

Форма входа


Главная » 2014 » Апрель » 13 » Информационная война, находки и заблуждения
12:03
Информационная война, находки и заблуждения
Этот раздел моего журналистского поиска я считаю одним из самых сложных и деликатных, ибо касается «чужих тайн», о которых нельзя было говорить в 60–80-х годах и многое до сих пор расценивается «неадекватно» в разных службах.
Война, как известно, – это густая «каша», которая варится в результате деятельности не только великих стратегов, генералов, полковников, лейтенантов, не только тайно перебрасываются армии, миллионы солдат, передвигаются танковые колонны, наносятся массированные удары авиации и артиллерии, но и задействованы все рода войск, впереди которых идет разведка, устанавливается система контактов, оперативной и технической связи. Одни разведданные добываются визуально, авиафотосъемкой, путем радиоперехвата, но они часто требуют личного подтверждения, тщательной проверки, выхода разведчика на встречи с агентами, получения достоверной информации, которая подвергается срочной обработке и отправляется в Центр. В Москву ли, Вашингтон, Париж, Пекин, Ханой? Везде система одинаковая. Меняются лишь детали, зависящие от степени технической готовности.
Главное же для разведчика – это налаживание и поддержание надежного функционирования агентурной сети, Теоретически не секрет, что такой сетью во Вьетнаме, как на Севере, гак и на Юге, обладали все – французы, американцы, японцы, КНР, СССР, другие социалистические страны, включая КНДР, Албанию, Монголию и даже Лаос. «Работали под разными флагами» и порой весьма эффективно. Вьетнамцы знали об этом, выставляли активные контрразведывательные барьеры, применяли различные меры по дезинформации, накрывали и арестовывали агентуру врага. Но что греха таить, в некоторых случаях в условиях развитой «шпиономании», усиленной жесточайшим военным временем, боевой дисциплиной, суперсекретностью (враг повсюду! Берегись! Он коварен и все подслушивает!), были неизбежны и перегибы. Теоретически в предательстве, измене, болтливости (сознательной и непреднамеренной), разглашении военных, политических, экономических, идеологических и других секретов мог подозреваться и осуждаться каждый находившийся во Вьетнаме человек.
Действовал и страшный закон, по которому за контакты с иностранцами (без различия с какими: русскими, китайцами, поляками, американцами, японцами, каких военно-политических взглядов, сфер деятельности) грозило тюремное наказание, вплоть до смертной казни. Закон был не шуткой, и его боялись все вьетнамцы. Наводил он страх и на иностранцев, особенно на тех, кому предстояло неофициально встречаться с гражданами Вьетнама. Но ко всему, даже к страху, человек привыкает… Поэтому о многом лучше не знать. По крайней мере, гражданскому человеку, а не военному, не разведчику, не дипломату, не коммерсанту, не журналисту.
Вряд ли удивлю мир, заявив, что, работая во Вьетнаме, помогая делами, душой и сердцем вьетнамскому народу, все советские люди без исключения, от посла Щербакова Ильи Сергеевича или Чаплина Бориса Николаевича, людей самобытных, ярких, талантливых, до самого рядового сотрудника, находились под «колпаком» ЦК КПСС через свои непосредственные учреждения. Вся информация сходилась на Старую площадь, где бы, как бы и кем бы она не добывалась: разведчиками, «чистыми» дипломатами, журналистами, военными специалистами из многочисленных служб Министерства обороны, связистами, представителями торгпредства, «Аэрофлота» или Морфлота СССР.
Особенно трудно приходилось кадровым разведчикам. Если все гражданские собирали информацию на уровне дилетантов, то от разведчиков Центр требовал квалифицированного профессионального подхода. Но требования, как часто бывает, превышали реальные возможности разведки. Интеллектуальная, страноведческая, литературная, языковая и иная «гражданская» подготовка журналистов и дипломатов, а также разных других «докторов различных наук» были выше, чем у кадровых разведчиков. Они в этом не признавались, но все знали и делали необходимые разумные выводы.
Они «поделили» между собой «интеллектуалов». Военные через атташат «работали» с «Правдой» и «Известиями».
КГБ (через резидента – сначала 1 -го секретаря, затем советника, а также через замов резидента – консула и зама торгпреда) поддерживал отношения с корреспондентами ТАСС, «Известий», «Правды», «Радио-телевидения». АПН в 60–80-х годах был почти «вотчиной» военной разведки (ГРУ). Многое считалось «нормой». Все знали «кто есть кто», но все тогда умели хранить тайны. С одной стороны была война. С другой – на всех был один ЦК-Кадровые разведчики «поселились» в среде советских журналистов только с 1967 года, и это стало создавать некоторые неудобства для газетчиков, тассовцев и радийцев. Как бы не все стало можно высказывать вслух. Наверняка информация «уплывет», и никогда неизвестно, какое получит толкование. Но то, что разведчик обязательно использует ее в своих целях, это было ясно.
Не думаю, что обо всем этом не знали вьетнамцы, усилившие в 1967–1968 годах и без того повышенное внимание к журналистам. Появились сведения, что усилилась система подслушивания (в основном через телефонные аппараты), стали устанавливаться различные «жучки», а в 1970-х уже была закуплена спецаппаратура в Германии и Японии. Разведчикам, журналистам и всем, кто работал не в посольствах, пришлось перестраиваться, сознавая, что действуют под постоянным круглосуточным наблюдением и своими неосторожными поступками, высказываниями, даже отдельными «нескромными политическими, не говоря о военных, вопросами», могли бы поставить в трудное положение не столько себя – иностранца, сколько своего собеседника-вьетнамца.
Случаев высылки за открытый шпионаж советских, китайских и других граждан из Вьетнама не было, но вьетнамские граждане (и об этом доподлинно известно) на допросы к госбезопасности попадали, вынуждены были давать неприятные показания и получали определенные задания (начинали участвовать в «игре» контрразведывательных органов). Что же, шла война, и на многое были свои «скидки», многое можно было понять и объяснить. Тем более что Восток – дело хитрое… А о правах человека тогда говорили мало.
Иностранцы в Ханое «варились» в одном «котле», и здесь многое знали каждый о каждом. Возможно, некоторые «ярлыки» были предвзятыми и неточными, но так сложилось, что корреспондента «Франс Пресс» Жана Венсана, 45-летнего хромого человека, жившего в отеле «Хоа Бинь» с секретарем длинноногой блондинкой Региной, приписали к органам французской разведки. Мол, если служил во французской колониальной армии офицером в Индокитае, то так погоны и не снял. А хромота – последствие от ранения под Хайфоном – это лишь удобное прикрытие. Машину водила Регина, а Жан Венсан только пил виски и коньяк, собирал информацию через посольские каналы и отправлял информацию в Париж. (Информация эта вся обязательно проверялась и визировалась отделом печати МИД, а наделе службами безопасности ДРВ.) Слежка за Венсаном велась почти в открытую, и Жан знал своих «опекающих» в лицо, а некоторых даже угощал бутылкой пива «Ханой» или «Чук Бать» в баре «Хоа Биня». (В колониальный период – «Мажестик».)
Следующий Жан из «Франс Пресс» – Жан Маолик жил уже в отдельном доме. Переводчик у него был, пожалуй, самый подготовленный сотрудник УПДК Вьетнама. Однажды он совершил оплошность: не написал обычного «бао као» (сообщения, рапорта) на подопечного. За это он был сильно раскритикован и очень расстроился.
Маолик был человеком добрым и, узнав, что его переводчик подвергся критике – «фе бинь» – по его вине («в тот день он плохо себя чувствовал», провалялся в кровати и ни с кем не говорил даже по телефону – ничего и не на кого было доносить), посоветовал пожилому переводчику-вьетнамцу из УПДК (управления по обслуживанию дипкорпуса): «Ты не очень расстраивайся. Но чтобы тебя не выгнали с работы, в следующий раз если не можешь что-либо сам выдумать, то обратись ко мне. Я сразу что-нибудь натворю или скажу «лишнего». В целом все тогда обошлось, но журналисты «намотали себе на ус», как следовало себя вести, если сотрудники УПДК приходились им по душе. А такое бывало.
Парадоксы случались, и нередко: объект наблюдения и службы проникались взаимной симпатией. У меня по крайней мере так было неоднократно и, благодаря этому, я многое узнавал о себе: и то, что было, и то, что не было. Но чаще всего, мне докладывали о других. Корреспонденты АДН – все, например, были сотрудниками военной разведки ГДР, венгры из газеты «Непсабадшаг» – «чистые» журналисты, чехи – все «леваки», выступали против советского вторжения в Чехословакию в августе 1968-го, китайские журналисты – из спецслужб… И меня не удивляло, что позже вся эта информация полностью подтверждалась. Чех, например, после августа 1968 года был отозван в Прагу, уволен из штата ЧТК, устроился на работу таксистом. Но это был блестящий журналист-профессионал. Он написал книгу-бестселлер о своей журналистской карьере и работе во Вьетнаме (1967–1968 гг.).
Венгры Дьюла Кешешди и Ласло Сабо были партийными журналистами и следили только за перемещениями в партаппарате ДРВ, Дитер из ГДР был по-немецки четким офицером и мог точно сказать номер любой сайгонской воинской части и место ее расположения.
В отеле «Тхонгнят» напротив корпункта «Известий» снимал в 1968 году номер помощник польского военного атташе. 22 августа 1968-го у меня на обеде был член ЦК КПЧ, главный редактор газеты «Руде Право» Зденек Горжени, мой старый московский коллега и друг. Вдруг неожиданно влетел в номер польский «сосед».
– Я слышал, что у тебя Горжени. Хочу задать ему несколько вопросов о положении в Чехословакии!
– Послушай, Янек, – сказал я. – Здесь журналисты – мы. И мы привыкли задавать вопросы. Так что выпей рюмку и оставь нас! Здесь другой «клуб».
Янек рюмку осушил, но позже, как я узнал от друзей, донос все-таки на меня настрочил. Писал в Варшаву, но дошло до Москвы, как русский журналист не позволил поляку «поработать» с чехословацким «объектом» в самый кризисный момент в Праге. Мне не поздоровилось. Но пронесло. Вьетнам спас.
Не самые лестные замечания оставляла о русских коллегах польская журналистка и писательница Моника Варненска. Ее чаще других в 60–70-х годах перепечатывали в СССР, она считалась лицом влиятельным и доверенным в различных кругах ДРВ. «Русская журналистская вольница» пятерки советских собкоров несколько раздражала госбезопасность (конг ан), и было решено в Ханое их несколько приструнить. Продумана активная мера. В качестве «проводника» идей была избрана Моника, которая в одной заметке для «Жиче Варшавы» написала буквально следующее: «Русские журналисты недисциплинированы. Во время бомбежек и воздушных тревог они не спускаются, как это положено, в бомбоубежища, не одевают каски, а от страха пьют в баре рюмку за рюмкой…»
Все было рассчитано до тонкостей. «Недисциплинированность» – покритикуют, но еще, возможно, сойдет, «страх» в военное время – состояние неновое и простится, но вот «пить рюмку за рюмкой» – это при морали ЦК КПСС сурово наказуемо.
Здесь мы должны были получить на «полную катушку». В Москве сигнал был принят. На него отреагировали, сообщили в Ханой. Посол Щербаков – защитник и «ангел хранитель» журналистов ходу «телеге» не дал, но нам сказал: «Кто из вас так не угодил Монике Варненской, что она стала выполнять чужие задания и писать публично доносы? Подальше от нее, друзья-товарищи. Береги вас…» И только поправил «чапаевские» усы… Надежно прикрывал от неприятностей журналистов и посол Борис Николаевич Чаплин.
Югослав Жика из «ТАНЮГ» был человеком особого склада. Кое-кто сказал о нем: «Стреляный воробей, летающий в любом саду-огороде». Он не скрывал своих связей со спецслужбами, и не только с югославскими. Через него шли некоторые контакты с Западом, и Жика этим умело пользовался. После Ханоя он уехал в Бангкок, затем в Европу. Больше я о нем ничего не слышал. Знаю, что развелся с женой, оставил двоих детей. Но всегда возил с собой картину сайгонского художника Кхак Виня «Замкнутый круг жизни», в которой видел особый смысл.
Монголы в Ханое постоянных корреспондентских постов не имели. Сюда наезжали только спецкоры, проводили несколько недель и расставались с городом на Красной реке как самые добрые друзья.
Они не скрывали, что приезжали с несложными заданиями ЦК МНРП, и им помогали все. Из монгольских спецслужб в Ханое самой активной была группа девушек-«слухачей». Они великолепно знали китайский язык и занимались радиоперехватом по всей Юго-Восточной Азии и Индокитаю. Все они, как правило, были одинокими, очень красивыми и из иностранцев отдавали предпочтение советским братьям. По крайней мере, делали в Ханое одно дело… Их умением все понимать и работать сутками восхищались знатоки, специалисты по их роду профессиональных занятий. И «примкнувшие» к ним.
С китайскими журналистами у нас столкновений-конфликтов не было. И не потому, что вьетнамцы умело «разводили нас по разным углам, как моряков в Хайфоне, в международном клубе», а просто срабатывало воспитание, возможно, коллегиальность.
В 1978-м, в канун вьетнамско-китайского конфликта, у меня стали складываться товарищеские отношения с заведующим корпункта «Синьхуа» в Ханое. Мы даже успели отобедать на корпункте «Известий». Коллега тоже когда-то, до 1960 года, учился в Москве, в МГИМО, и мы вспоминали общих преподавателей – знаменитого Исаенко, заведующего кафедрой китайского и вьетнамского языка, и других. Никаких политических споров… Через несколько дней мне стало известно, что китайский коллега срочно покинул Ханой. Причина осталась неизвестной. Возможно, готовилась пограничная война, возможно и другое. Я не особенно предавался догадкам.
Случай для спецслужб рутинный, не принципиальный, но и он отнимал силы, занимал мозг, время, требовал определенного внимания. В конце апреля 1979 года в Ханое появился известный западногерманский журналист, корреспондент «Шпигеля» Норберт Кюхинке (да, тот самый, что снимался в советском фильме «Осенний марафон» и здорово посмешил зрителей). В Ханое он основательно поразвлек контрразведку. Двое в штатском привели Норберта ко мне в гостиницу, сказали, что он просил встречи со мной от имени каких-то важных московских чиновников.
«Да, да, – говорил Кюхинке. – Я от Фалина и Загладина из ЦК КПСС. Ты их, конечно, знаешь. Я должен что-то яркое написать о Вьетнаме. Помоги! А пока налей! Я бросил пить. Но жара такая, что если не выпью, то не приду в себя… Помру и точка!»
…В итоге Норберт запил и все повторил почти по сценарию «Осеннего марафона», только я заменил ему актера Евгения Леонова. И финиш был невеселый. 9 мая он улетел в Москву, побывав в ханойской психушке вместо вытрезвителя. Бедный Норберт. Он не выполнил задания ЦК КПСС, а оправдываться пришлось другим.
Вьетнамская контрразведка безусловно тоже не оставляла этот «казус» без пристального внимания.
Нужные встречи были организованы Норберту в Ханое. Он был принят на высоком уровне, но не помнил с кем, где и зачем встречался. Вьетнамцы только руками развели. «Активная мера» не получилась. Подвел запой немца, расчет на серию статей в «Шпигеле» не прошел. Вышла вторая серия «Осеннего марафона» не в кино, а в жизни. Только, пожалуй, кроме меня и вьетнамских агентов, никто ее не видел.
Была и другая деликатная особенность в деятельности спецслужб: следить за видными представителями интеллигенции, не допускать утечки информации, предупреждать диссидентские выступления и главное – оберегать их добрую репутацию.
Как-то один мой знакомый, сотрудник якобы комитета по культурным связям с заграницей, думаю, из самых позитивных побуждений меня… обескуражил. Он сказал следующее: «Послушайте, вас знают и ценят во Вьетнаме. Вы дружите с самыми знаменитыми писателями, художниками, актерами, часто встречаетесь с ними, вместе проводите многие праздники. Умоляю вас, не задавайте им никаких политических вопросов. Это сможет и им и вам очень навредить».
– А кто вам сказал, что мы вообще говорим о политике, хотя кем это возбраняется? – переспросил я, заняв выжидательную позицию. Я был в трудном положении. Как поступить?
Я почувствовал, что где-то, наверное, бродили или даже сгущались тучи. Кто-то, видимо, желал вбить клин между мной и моими верными друзьями – писателями, художниками, драматургами, теми, кого называли «Золотые колокола Вьетнама». Если тучи надо мной, то полбеды. У меня был выход – отъезд домой, в Москву. А если над ними? Как им помочь?
Я рассказал об этом инциденте одному из моих друзей, и тот ответил:
– Это уже не в первый раз. «Копали» под нас всегда, теперь, наверное, роют и под тебя. Каждому «овощу» – свое…
Сначала нас пытались дискредитировать спецслужбы французских колонизаторов, затем американских империалистов, в 1975–1979 годах – китайские гегемонисты. Да только ли они? Существуют и другие «умельцы».
Возможно, человек, с которым ты общался, действовал из наилучших, но перестраховочных соображений. Не исключается и провокация. Лучше не обрати внимания. Пусть все будет, как прежде. А мы разберемся. Время все раскроет, расставит по местам.
Признаюсь, это был психологически очень трудный момент в моей индокитайской жизни. С помощью друзей – вьетнамских писателей, поэтов, художников – я его пережил, сумел по-новому посмотреть на многие проблемы, о которых просто прежде не думал. Хотя и не мог не догадываться.
– Что такое интеллигенция? – спрашивал Нгуен Туан и сам отвечал: – Это – стержень, сила и совесть нации. Ее могут подрывать как чужие, так и свои. История знала и то, и другое. И если Вьетнам всегда достигал побед в борьбе за свободу и независимость в течение многих веков, то в этом есть и заслуга великих мыслителей Вьетнама от Нгуен Зудо наших дней.
Как многому в Великой Отечественной советский народ был обязан гражданскому и творческому подвигу Константина Симонова, Михаила Шолохова, Ильи Эренбурга, Леонида Соболева, Михаила Луконина и других известных и менее известных литераторов, так и Вьетнам обязан своим «Золотым колоколам» – Нгуен Туану, Суан Зиеу, Нгуен Ван Бонгу, То Хоаю, Чан Ван Кану, Нгуен Динь Тхи и другим. Они тоже сражались за Родину. Своим оружием. Пером и кистью.
Мне было известно, например, что американские и китайские представители служб психологической войны считали одним из своих опаснейших врагов писателя Нгуен Туана и поэта Суан Зиеу. Их произведения были запрещены в Сайгоне и не печатались в 70-х годах в Китае. Причина? Они говорили о глубоком вьетнамском патриотизме, несгибаемом национальном духе, о вере в победу, единство, свободу и независимость Родины.
И я понял: если бы поддался на то «предупреждение», то сколько бы потерял в творчестве и жизни. И Туан бы мне этого не простил…
Я бежал на каждую новую встречу с Туаном, словно чувствовал, что этих встреч остается все меньше и меньше… Я любил Нгуен Туана, знал его многие годы, и он для меня никогда не изменялся. Одним и тем же веселым, добрым светом сверкали из-за очков его глаза. Тот же высокий лоб, обрамленный седыми длинными волосами, ложившимися на воротник его шерстяной рубашки. Те же воинственные усы. Та же обкуренная трубка…
Я готовился к каждой встрече с Туаном, знал его любимые цветы фузунг, которые он называл цветами «прекрасных мгновений». Их чудесные шапки всегда воскрешали его воспоминания о далеких годах. Когда-то с цветами фузунг встречала писателя после возвращения из колониальной ссылки жена. С цветами фузунг он шагал с маленьким сыном, который в 60-х уже был полковником танковых войск ДРВ. Эти цветы фузунг стояли в самодельной вазе из снарядной гильзы, когда он заканчивал «Очерки войны Сопротивления», удостоенные национальной премии по литературе (правительство республики наградило Нгуен Туана орденом Сопротивления I степени). С цветами фузунг я видел Туана вечером 30 апреля 1975 года, когда в честь освобождения Сайгона весь Ханой вышел на улицы. Нгуен Туан стоял в окружении пятнадцати внучат. Он смотрел в небо, которое разрывали огни победных фейерверков.
– Ты знаешь, – как-то сказал мне Нгуен Туан, – я почему-то в мыслях часто возвращаюсь к прошлому, к моей юности. Это было давно. В Ханое в канун нового, 1941 года. Я прибыл в столицу… в наручниках, в арестантском вагоне в сопровождении полицейских. Возможно, кого-то и ожидал новогодний праздник, а я отправлялся в ссылку. Это был мои второй арест по политическим мотивам. В 1929 году пришлось уже отсидеть в бангкокской тюрьме. Как часто в жизни в трудные моменты нам видятся безвыходные тупики, но время и борьба доказывают, что это были не тупики, а лишь крутые и порой опасные повороты. И вновь перед тобой дорога…
Однажды в полицейском участке Нгуен Туану был задан вопрос: «Род занятий?» – «Литератор», – ответил писатель. «Лицо без определенных занятий», – было занесено в протокол.
Порой судьба изощряется в ненависти к человеку, думал тогда, в 1941-м, Туан, и вспоминал старую легенду: «Два мандарина обратились к королю, желая определить судьбу поэта. У этого человека, говорили они, есть два пути: или с нами, или на плаху. Талант не живет в одиночку…» Поэт избрал плаху…
– Правда, до плахи у меня дело тогда не дошло. Но и с «королями» я не пошел, – продолжал Нгуен Туан. – Через несколько дней события резко изменились.
Колониальная администрация, желая успокоить индокитайскую интеллигенцию, чувствуя, что сместились ориентиры, присудила первую премию за книгу «Тени и отзвуки времени». Вскоре я получил не только свободу, но и чек в Индокитайском банке на целых 500 пиастров. По тем временам это была солидная сумма, учитывая, что мешок в сто килограммов риса стоил два-три пиастра. За столько же можно было справить европейский костюм…
Что делать со свободой, я знал, но как поступить с деньгами?.. – Туан улыбнулся в усы. – Решение было найдено. Разыскал одну из своих знакомых – известную в те времена певицу – и отправился с ней в банк. Получил деньги, отдал их даме. Прежде, в трудные годы, она не раз помогала мне.
Но вряд ли эти деньги могли покрыть те расходы, которые она несла, оплачивая долги молодого писателя. И есть ли вообще та монета, которой оплачивается признательность и доброта?
– В годы первой войны Сопротивления, – продолжал Туан, – наши дороги разошлись. Я ушел в партизанские районы, а она осталась в столице, не теряя связи с революционерами. Однажды друг привез от нее посылку. Я развернул сверток и обнаружил слиток золота и шелковый платок. Слиток золота? Я отдал его революционной власти. А вот платок… – Туан вытащил его из нагрудного кармана и развернул…
Долго, сосредоточенно смотрел он на причудливые вензеля. Затем сложил платок и спрятал в нагрудный карман.
– Она погибла во время первой войны Сопротивления. Как и при каких обстоятельствах – не знаю. Мне неведомо, где ее могила; но память о ней сохранил навсегда. Я запомнил ее слова: «На Востоке краешком засветилось солнце: заря – это предвестница дня, это путь к дневному курьеру». Сейчас этот дневной курьер несется над всем Вьетнамом.
Однажды Туан пришел ко мне в канун нового года. В коричневой вельветовой куртке, в черной шерстяной рубашке. (Это была его любимая одежда.) Писатель протянул мне свою новую книгу: старый человек должен еще писать и новые книги.
– Читатель видит в нас источник нравственной силы. Он не прощает нам слабых, бездушных строк. Чашечка зеленого чая утоляет жажду, рис кормит человека, а книга насыщает мозг, – говорил мне Туан. Он приобрел известность в литературных кругах в середине 30-х годов. Еще до Августовской революции 1945 года без колебаний включился в революционную борьбу. В 1946-м – в возрасте 36 лет (родился 10 июля 1910 года) стал первым генеральным секретарем Ассоциации литературы и искусства Вьетнама. Его книги и рассказы «Чашка чая из утренней росы», «Без родины», «Храм музыки», «Дух сопротивления «, «Черная река» и многие другие отмечены романтической приподнятостью, отточенностью стиля. В переводах Нгуен Туана Вьетнам «открыл» Чехова, Гоголя… Он – автор статей о творчестве Л. Толстого, Ф. Достоевского…
Когда массированным налетам американской авиации подвергался угольный район Вьетнама – Хонгай, он писал гневные репортажи с места событий для ханойской газеты «Тхонгнят» – «Единство». Как-то я застал Туана за письменным столом. Он заканчивал новеллу «Островной уезд». За окном громыхала гроза. Писатель открыл ставни: «Люблю буйство природы. Дожди вспучивают ручьи и реки, правда, они грозят прорвать дамбы, но зато обновляют землю». Пока Туан заваривал крепкий зеленый чай, я углубился в чтение его новеллы.
Легендарные герои словно восстали из огня туановской водяной бамбуковой трубки – кальяна…
Категория: Индокитай: Пепел четырех войн | Просмотров: 1024 | Добавил: historays | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Может пригодиться

Календарь
«  Апрель 2014  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930

Архив записей

Интересное
Общая характеристика 5-го столетия
13
Микоян в 1953–1956 годах
ОРГАНИЗАЦИЯ БОЕВОГО ВЫЛЕТА
А л е к с а н д р - I б л а г о с л а в е н н ы й
47
Молотов на пенсии

Копирование материала возможно при наличии активной ссылки на www.historays.ru © 2022
Сайт управляется системой uCoz